— Что это у тебя за лошадь? — спросила его Пилар.
— Пабло мне дал своего серого, — сказал он.
— Хороший конь.
— Пошли, — сказал другой.
— Пора.
Нечего тут болтать.
— Ну, а ты как, Элисио? — спросила Пилар другого, когда он садился в седло.
— А что мне, — грубо ответил он.
— Отстань, женщина, надо дело делать.
Пабло сел на гнедого.
— Ну, а теперь молчите и поезжайте за мной, — сказал он.
— Я покажу, где мы оставим лошадей.
40
Пока Роберт Джордан спал, пока он обдумывал, как взорвать мост, и пока он был с Марией, Андрес медленно продвигался вперед.
До того как выйти к республиканским позициям, он шел быстро, минуя фашистские посты, так быстро, как только может идти в темноте здоровый, выносливый крестьянин, хорошо знающий местность.
Но стоило ему выйти к республиканским позициям, как продвижение его сразу замедлилось.
Предполагалось, что достаточно будет показать пропуск, удостоверение с печатью СВР, полученное от Роберта Джордана, и пакет с той же печатью, и все будут помогать ему возможно скорее добраться до места назначения.
Но, попав на республиканскую территорию, он сразу же столкнулся с командиром роты, который насупился, словно сыч, и взял под сомнение все с самого начала.
Андрес пошел с этим ротным командиром в штаб батальона, и батальонный командир, который до начала движения был парикмахером, выслушал его и горячо принялся за дело.
Этот командир, по имени Гомес, отчитал ротного за его глупость, похлопал Андреса по спине, угостил его плохим коньяком и сказал, что он сам, бывший парикмахер, всегда хотел стать guerrillero.
Потом он поднял своего спавшего адъютанта, передал ему командование батальоном и послал вестового разбудить мотоциклиста.
Вместо того чтобы отправить Андреса в штаб бригады с мотоциклистом, Гомес решил, что лучше он отвезет его туда сам; Андрес вцепился в переднее сиденье, и, подскакивая на выбоинах, они с ревом помчались по изрытой снарядами горной дороге, окаймленной с обеих сторон высокими деревьями, и фара мотоцикла вырывала из темноты побеленные стволы, известь на которых облупилась и кора была ободрана осколками снарядов и пулями во время боев, происходивших на этой дороге в первый год после начала движения.
Они въехали в маленький горный курорт, где в домике с развороченной крышей помещался штаб бригады, и Гомес ловко, точно гонщик, затормозив, прислонил свою машину к стене дома, и мимо сонного часового, взявшего на караул, протиснулся в большую комнату, где стены были увешаны картами и совсем сонный офицер с зеленым козырьком над глазами сидел за столом, на котором было два телефона, лампа и номер «Мундо обреро».
Этот офицер взглянул на Гомеса и сказал:
— Ты зачем сюда явился?
Разве тебе неизвестно, что существует телефон?
— Я хочу повидать полковника, — сказал Гомес.
— Он спит, — сказал офицер.
— Я твою фару еще за милю увидел.
Хочешь, чтобы нас начали бомбить?
— Вызови полковника, — сказал Гомес.
— Дело крайне серьезное.
— Говорят тебе, он спит, — сказал офицер.
— Что это за бандит с тобой? — Он мотнул головой в сторону Андреса.
— Это guerrillero из фашистского тыла, у него очень важный пакет к генералу Гольцу. Генерал командует наступлением, которое должно начаться за Навасеррадой завтра на рассвете, — взволнованно и очень серьезно сказал Гомес.
— Разбуди полковника, ради господа бога.
Офицер посмотрел на него полузакрытыми глазами, затененными зеленым целлулоидом.
— Все вы не в своем уме, — сказал он.
— Никакого генерала Гольца и никакого наступления я знать не знаю.
Забирай с собой этого спортсмена и возвращайся в свой батальон.
— Я тебе говорю, разбуди полковника, — сказал Гомес, и Андрес увидел, что губы у него сжались.
— Иди ты знаешь куда, — лениво сказал ему офицер и отвернулся.
Гомес вытащил из кобуры тяжелый девятимиллиметровый револьвер и ткнул им офицера в плечо.
— Разбуди его, фашистская сволочь, — сказал он.
— Разбуди, или я уложу тебя на месте.
— Успокойся, — сказал офицер.
— Очень уж вы, парикмахеры, горячий народ.
Андрес увидел при свете настольной лампы, как у Гомеса перекосило лицо от ненависти.
Но он только сказал:
— Разбуди его.