— Вестовой! — презрительным голосом крикнул офицер.
В дверях появился солдат, отдал честь и вышел.
— У него сегодня невеста в гостях, — сказал офицер и снова взялся за газету.
— Он, конечно, будет страшно рад повидать тебя.
— Такие, как ты, делают все, чтобы помешать нам выиграть войну, — сказал Гомес штабному офицеру.
Офицер не обратил внимания на эти слова.
Потом, продолжая читать газету, он сказал, словно самому себе:
— Вот чудная газета!
— А почему ты не читаешь «Эль Дебате»?
Вот газета по тебе. Гомес назвал главный консервативно-католический орган, выходивший в Мадриде до начала движения.
— Не забывай, что я старше чином и что мой рапорт о тебе будет иметь вес, — сказал офицер, не глядя на него.
— Я никогда не читал «Эль Дебате».
Не взводи на меня напраслины.
— Ну конечно.
Ведь ты читаешь «АБЦ», — сказал Гомес.
— Армия кишит такими, как ты.
Такими кадровиками, как ты.
Но этому придет конец.
Невежды и циники теснят нас со всех сторон.
Но первых мы обучим, а вторых уничтожим.
— Вычистим — вот правильное слово, — сказал офицер, все еще не глядя на него.
— Вот тут пишут, что твои знаменитые русские еще кое-кого вычистили.
Так сейчас прочищают, лучше английской соли.
— Любое слово подойдет, — со страстью сказал Гомес.
— Любое слово, лишь бы ликвидировать таких, как ты.
— Ликвидировать, — нагло сказал офицер, словно разговаривая сам с собой.
— Вот еще одно новое словечко, которого нет в кастильском наречии.
— Тогда расстрелять, — сказал Гомес.
— Такое слово есть в кастильском наречии.
Теперь понял?
— Понял, друг, только не надо так кричать.
У нас в штабе бригады многие спят, не только полковник, и твоя горячность утомительна.
Вот почему я всегда бреюсь сам.
Не люблю разговоров.
Гомес посмотрел на Андреса и покачал головой.
Глаза у него были полны слез, вызванных яростью и ненавистью.
Но он только покачал головой и ничего не сказал, приберегая все это на будущее.
За те полтора года, за которые он поднялся до командира батальона в Сьерре, он хранил в памяти много таких случаев, но сейчас, когда полковник в одной пижаме вошел в комнату, Гомес стал во фронт и отдал ему честь.
Полковник Миранда, маленький человек с серым лицом, прослужил в армии всю жизнь, расстроил свое семейное счастье, утратив любовь жены, остававшейся в Мадриде, пока он расстраивал свое пищеварение в Марокко, стал республиканцем, убедившись, что развода добиться немыслимо (о восстановлении пищеварения не могло быть и речи), — полковник Миранда начал гражданскую войну в чине полковника.
У него было только одно желание: закончить войну в том же чине.
Он хорошо провел оборону Сьерры, и теперь ему хотелось, чтобы его оставили там же на тот случай, если опять понадобится обороняться.
На войне он чувствовал себя гораздо лучше, вероятно, благодаря ограниченному потреблению мяса. У него был с собой огромный запас двууглекислой соды, он пил виски по вечерам, его двадцатитрехлетняя любовница ждала ребенка, как почти все девушки, ставшие milicianas в июле прошлого года, и вот он вошел в комнату, кивнул в ответ на приветствие Гомеса и протянул ему руку.
— Ты по какому делу, Гомес? — спросил он и потом, обратившись к своему адъютанту, сидевшему за столом: — Пеле, дай мне, пожалуйста, сигарету.
Гомес показал ему документы Андреса и донесение.
Полковник бросил быстрый взгляд на salvoconducto, потом на Андреса, кивнул ему, улыбнулся и с жадным интересом осмотрел пакет.
Он пощупал печать пальцем, потом вернул пропуск и донесение Андресу.
— Ну как, нелегко вам там живется, в горах? — спросил он.
— Нет, ничего, — сказал Андрес.
— Тебе сообщили, от какого пункта ближе всего должен быть штаб генерала Гольца?
— От Навасеррады, господин полковник, — ответил Андрес.