Тупость этого человека разозлила Андреса.
Если он сумасшедший, надо его убрать отсюда как сумасшедшего.
Пусть возьмут у него донесение из кармана.
Будь он проклят, этот сумасшедший.
Обычное спокойствие и добродушие Андреса уступили место тяжелой испанской злобе.
Еще немного, и она могла ослепить его.
Глядя на карту, Марти грустно покачал головой когда караульные вывели Гомеса и Андреса из комнаты.
Караульные с наслаждением слушали, как его осыпали бранью, но в целом это представление разочаровало их.
Раньше бывало интереснее.
Андре Марти выслушал ругань спокойно.
Сколько людей заканчивали беседы с ним руганью.
Он всегда искренне, по-человечески жалел их.
И всегда думал об этом, и это было одной из немногих оставшихся у него искренних мыслей, которые он мог считать своими собственными.
Он сидел так, уставив глаза и усы в карту, в карту, которую он никогда не понимал по-настоящему, в коричневые линии горизонталей, тонкие, концентрические, похожие на паутину.
Он знал, что эти горизонтали показывают различные высоты и долины, но никогда не мог понять, почему именно здесь обозначена высота, а здесь долина.
Но ему, как политическому руководителю бригад, позволялось вмешиваться во все, и он тыкал пальцем в такое-то или такое-то занумерованное, обведенное тонкой коричневой линией место на карте, расположенное среди зеленых пятнышек лесов, прорезанных полосками дорог, которые шли параллельно отнюдь не случайным изгибам рек, и говорил:
«Вот.
Слабое место вот здесь».
Галль и Колик, оба честолюбцы и политиканы, соглашались с ним, и через некоторое время люди, которые никогда не видели карты, но которым сообщали перед атакой номер определенной высоты, поднимались на эту высоту и находили смерть на ее склонах или же, встреченные пулеметным огнем из оливковой рощи, падали еще у ее подножия.
А где-нибудь на другом участке фронта подняться на намеченную высоту не стоило труда, хотя результатов это тоже никаких не давало.
Но когда Марти тыкал пальцем в карту в штабе Гольца, на бескровном лице генерала, голова которого была покрыта рубцами от ран, выступали желваки, и он думал:
«Лучше бы мне расстрелять вас, Андре Марти, чем позволить, чтобы этот ваш поганый серый палец тыкался в мою контурную карту.
Будьте вы прокляты за всех людей, погибших только потому, что вы вмешиваетесь в дело, в котором ничего не смыслите.
Будь проклят тот день, когда вашим именем начали называть тракторные заводы, села, кооперативы и вы стали символом, который я не могу тронуть.
Идите, подозревайте, грозите, вмешивайтесь, разоблачайте и расстреливайте где-нибудь в другом месте, а мой штаб оставьте в покое».
Но вместо того чтобы сказать все это вслух, Гольц откидывался на спинку стула, подальше от этой наклонившейся над картой туши, подальше от этого пальца, от этих водянистых глаз, седоватых усов и зловонного дыхания, и говорил:
«Да, товарищ Марти.
Я вас понял.
Но, по-моему, это не убедительно, и я с вами не согласен.
Можете действовать через мою голову.
Да.
Можете возбудить этот вопрос в партийном порядке, как вы изволили выразиться.
Но я с вами не согласен».
А сейчас Андре Марти сидел над картой за непокрытым столом, и электрическая лампочка без абажура освещала его голову в огромном берете, сдвинутом на лоб, чтобы защитить глаза от резкого света, и он то и дело заглядывал в экземпляр размноженного на восковке приказа о наступлении и медленно, старательно, кропотливо разбирал приказ по карте, точно молоденький офицер, разбирающий тактическую задачу в военном училище.
Война поглощала его целиком.
Мысленно он сам командовал войсками; он имел право вмешиваться в работу штаба, а по его мнению, это и значило командовать.
И он сидел так с донесением Роберта Джордана в кармане, а Гомес и Андрес ждали в караульном помещении дальнейших событий, а Роберт Джордан лежал в лесу над мостом.
Вряд ли результаты путешествия Андреса были бы другими, если бы Андре Марти не задержал его и Гомеса и они вовремя выполнили бы свою задачу.
На фронте не было лиц, облеченных достаточной властью, чтобы приостановить наступление.
Машина была пущена в ход слишком давно, и остановить ее сразу было невозможно.
Во всех крупных военных операциях действует большая сила инерции.
Но как только эту инерцию удается преодолеть и машина приводит в движение, остановить ее почти так же трудно, как было трудно пустить ее в ход.
Но в этот вечер, когда пожилой человек в надвинутом на глаза берете все еще сидел за картой, разложенной на столе, дверь отворилась, и в комнату вошел русский журналист Карков в сопровождении двух других русских, которые были в штатском — кожаное пальто и кепи.
Капрал неохотно закрыл дверь за ними.
Карков был первым ответственным лицом, с которым ему удалось снестись.
— Товарищ Марти, — шепелявя, сказал Карков своим пренебрежительно-вежливым тоном и улыбнулся, показав желтые зубы.
Марти встал.
Он не любил Каркова, но Карков, приехавший сюда от «Правды» и непосредственно сносившийся со Сталиным, был в то время одной из самых значительных фигур в Испании.
— Товарищ Карков, — сказал он.
— Подготовляете наступление? — дерзко спросил Карков, мотнув головой в сторону карты.