— Я к ней больше привык.
— Я тебе ее принесу, — солгал цыган.
— А пока возьми эту.
— Тут у меня очень удобное место, — сказал Фернандо.
— И дорогу видно и мост.
— Он открыл глаза, повернул голову и посмотрел на мост, потом опять закрыл глаза, когда подступила боль.
Цыган постучал себе по лбу и большим пальцем сделал Примитиво знак, что пора уходить.
— Мы тогда вернемся за тобой, — сказал Примитиво и двинулся вслед за цыганом, который уже проворно взбирался наверх.
Фернандо откинулся на склон.
Перед ним был один из выкрашенных в белую краску камней, отмечавших край дороги.
Голова его приходилась в тени, но рану, наскоро затампонированную и перевязанную, и руки, кругло сложенные на ней, пригревало солнце.
Ноги тоже были на солнце.
Винтовка лежала возле него, рядом с винтовкой поблескивали на солнце три обоймы с патронами.
По рукам ползали мухи, но ощущение щекотки заглушала боль от раны.
— Фернандо! — окликнул его Ансельмо с своего места, где он сидел на корточках, сжимая проволоку в руке.
Он сделал на конце проволоки петлю и туго скрутил ее, чтобы удобнее было держать.
— Фернандо! — окликнул он еще раз.
Фернандо открыл глаза и посмотрел на него.
— Как тут у вас? — спросил Фернандо.
— Все хорошо, — сказал Ансельмо.
— Сейчас будем взрывать.
— Я очень рад.
Если от меня что-нибудь потребуется, то скажи, — ответил Фернандо и закрыл глаза, потому что внутри у него заколыхалась боль.
Ансельмо повернул голову и снова стал смотреть на мост.
Он ждал, когда высунется из-под моста моток проволоки, а за ним покажется голова и загорелое лицо и Ingles, подтягиваясь на руках, станет вылезать на мост.
И в то же время он присматривался к дороге за мостом, не появится ли что-нибудь из-за дальнего поворота.
Страха он не чувствовал ни сейчас, ни раньше.
Все идет так быстро, и это так просто, думал он.
Мне не хотелось убивать часового, но теперь уже все прошло.
Как мог Ingles сказать, что застрелить человека это все равно, что застрелить зверя.
Когда я охотился, у меня всегда бывало легко на душе и я не чувствовал никакой вины.
Но когда выстрелишь в человека, у тебя такое чувство, точно ты родного брата ударил.
А если еще не убьешь с одного раза!
Нет, не надо думать об этом.
Тебе это было очень тяжело, и ты бежал по мосту и плакал, как женщина.
Это уже позади, сказал он себе, и ты потом можешь попытаться искупить это, как и все остальное.
Но зато ты получил то, о чем просил вчера вечером, возвращаясь горным проходом домой.
Ты участвуешь в бою, и все для тебя понятно.
Теперь даже если придется умереть сегодня — это ничего.
Он посмотрел на Фернандо, который все еще лежал, прислонясь к откосу, приложив ладони к паху, сжав посиневшие губы, закатив глаза, и дышал тяжело и прерывисто. И, глядя на него, он думал: если я должен умереть, скорей бы.
Нет, я ведь зарекся просить о чем-нибудь еще, если сбудется то, что мне больше всего нужно сегодня.
Я ни о чем и не прошу.
Понятно?
Я ни о чем не прошу.
Ни о чем и никак.
Пошли мне то, о чем я просил вчера, а дальше будь что будет.
Он прислушался к отдаленным звукам боя в ущелье и сказал себе: сегодня и в самом деле большой день.
Мне бы надо знать и понимать, какой это день.
Но он не чувствовал ни подъема, ни волнения.
Только то, что, скорчившись здесь, за придорожным камнем, с закруженным петлей концом проволоки в руке и еще мотком проволоки, надетым на другую руку, он не чувствовал одиночества и не чувствовал себя оторванным от всего.