Даже не в крышку, лишь бы в радиатор.
Да ты просто чемпион!
Теперь смотри.
Что бы ни появилось на дороге, не подпускай ближе вон того места.
Видишь?
— Гляди, сейчас ветровое стекло пробью, — сказал довольный цыган.
— Не надо.
Грузовик уже достаточно поврежден, — сказал Роберт Джордан.
— Побереги патроны, пока еще что-нибудь не появится на дороге.
Открывай огонь тогда, когда оно поравняется с дренажной трубой.
Если это будет машина, старайся попасть в шофера.
Только стреляйте тогда все сразу, — сказал он Пилар, которая подошла к ним вместе с Примитиво.
— У вас тут великолепная позиция.
Видишь, как этот выступ защищает ваш фланг?
— Шел бы ты делать свое дело с Агустином, — сказала Пилар.
— Кончай свою лекцию.
Я тут местность получше тебя знаю.
— Пусть Примитиво заляжет вон там, повыше, — сказал Роберт Джордан.
— Вон там.
Видишь, друг?
С той стороны, где начинается обрыв.
— Ладно, — сказала Пилар.
— Ступай, Ingles.
Оставь при себе свои умные советы.
Здесь дело ясное.
И тут они услышали шум самолетов.
Мария давно уже была здесь с лошадьми, но ей с ними не было спокойнее.
И им с ней тоже.
Отсюда, из леса, не было видно дороги, и моста тоже не было видно, и когда началась стрельба, она обняла за шею гнедого жеребца с белой отметиной, которого она часто ласкала и угощала лакомыми кусками, пока лошади стояли в лесном загоне близ лагеря.
Но ее волнение передавалось гнедому, и он беспокойно мотал головой, раздувая ноздри при звуке стрельбы и разрывов гранат.
Марии не стоялось на месте, и она бродила вокруг лошадей, поглаживая их, похлопывая, и от этого они пугались и нервничали еще больше.
Прислушиваясь к стрельбе, она старалась не думать о ней как о чем-то страшном, происходящем на дороге, а просто помнить, что это отстреливается Пабло с новыми людьми и Пилар со своими и что она не должна бояться или тревожиться, а должна твердо верить в Роберто.
Но ей это не удавалось, и трескотня выстрелов внизу и дальше, за мостом, и глухой шум боя, который долетал из ущелья, точно отголосок далекой бури, то сухим раскатистым треском, то гулким буханьем бомб, — все это было чем-то большим и очень страшным, от чего у нее перехватывало дыханье.
Потом вдруг она услышала могучий голос Пилар снизу, со склона, кричавшей ей что-то непристойное, чего она не могла разобрать, и она подумала: о господи, нет, нет.
Не надо так говорить, когда он в опасности.
Не надо никого оскорблять и рисковать без надобности.
Не надо испытывать судьбу.
Потом она стала молиться за Роберто торопливо и машинально, как, бывало, молилась в школе, бормоча молитвы скороговоркой и отсчитывая их на пальцах левой руки, по десять раз каждую из двух молитв.
Потом раздался взрыв, и одна из лошадей взвилась на дыбы и замотала головой так, что повод лопнул, и лошадь убежала в чащу.
Но Марии в конце концов удалось поймать ее и привести назад, дрожащую, спотыкающуюся, с потемневшей от пота грудью, со сбившимся набок седлом, и, ведя ее к месту стоянки, она снова услышала стрельбу внизу и подумала: больше я не могу так.
Я не могу жить, не зная, что там.
Я не могу вздохнуть, и во рту у меня пересохло.
И я боюсь, и от меня никакой пользы нет, только пугаю лошадей, и эту лошадь мне удалось поймать только случайно, потому что она сбила набок седло, налетев на дерево, и попала ногой в стремя, но седло я сейчас поправлю и — о господи, как же мне быть!
Я не могу больше.
Господи, сделай так, чтобы с ним ничего не случилось, потому что вся моя душа и вся я сама там, на мосту, Я знаю, первое — это Республика, а второе — то, что мы должны выиграть войну.
Но, пресвятая, сладчайшая дева, спаси мне его, и я всегда буду делать, что ты велишь.
Ведь я не живу.
Меня больше нет.
Я только в нем и с ним.
Сохрани мне его, тогда и я буду жить и буду все делать тебе в угоду, и он мне не запретит.