Я тоже бежал вместе с другими.
Мы не очень хорошо понимали то, что делали, и не знали, как это надо делать.
А потом у меня был только дробовик, заряженный крупной дробью, а у guardia civil были маузеры.
Я своим дробовиком их и за сто ярдов достать не мог, а они с трехсот били нас, как зайцев.
Они стреляли много и хорошо стреляли, а мы перед ними были как стадо овец.
— Он помолчал.
Потом спросил: — Ты думаешь, у моста будет бой?
— Может быть.
— Я еще никогда не видел боя так, чтобы не бежать, — сказал Ансельмо.
— Не знаю, как я себя буду вести в бою.
Я человек старый, вот я и подумал об этом.
— Я тебе помогу, — ответил ему Роберт Джордан.
— А ты часто бывал в боях?
— Несколько раз.
— Что же ты думаешь, как там все будет, у моста?
— Я прежде всего думаю о мосте.
Это мое дело.
Подорвать мост нетрудно.
Но мы подумаем и об остальном.
О подготовке.
Все будет написано, чтобы каждый знал.
— У нас мало кто умеет читать, — сказал Ансельмо.
— Все будет написано, но, кроме того, еще всем будет разъяснено на словах.
— Я сделаю все, что от меня потребуется, — сказал Ансельмо.
— Но я помню, как было в Сеговии, и если будет бой или хотя бы перестрелка, я хотел бы знать точно, что мне делать, чтобы не побежать.
Я помню, в Сеговии меня так и подмывало побежать.
— Мы будем вместе, — ответил ему Роберт Джордан.
— Я тебе всякий раз буду говорить, что нужно делать.
— Тогда все очень просто, — сказал Ансельмо.
— Что мне прикажут, я все сделаю.
— Наше дело — мост и бой, если бой завяжется, — сказал Роберт Джордан, и эти слова в темноте показались ему немножко напыщенными, но по-испански они звучали хорошо.
— Это очень интересное дело, — сказал Ансельмо, и, услышав, как он произнес это, просто, искренне и без малейшей рисовки, не преуменьшая опасности, как сделал бы англичанин, и не бравируя ею на романский лад, Роберт Джордан порадовался, что у него такой помощник, и хотя он уже осмотрел мост и все продумал и упростил задачу, отказавшись от плана захватить оба поста, а тогда уже взрывать мост как обычно, — внутренне он противился приказу Гольца и тому, чем был вызван такой приказ.
Он пожалел потому, что подумал, чем это может кончиться для него и чем это может кончиться для старика.
Ничего хорошего не сулит этот приказ тем, кому придется его выполнять.
Стыдно так думать, сказал он себе, разве ты какой-нибудь особенный, разве есть вообще особенные люди, с которыми ничего не должно случаться?
И ты ничто, и старик ничто.
Вы только орудия, которые должны делать свое дело.
Дан приказ, приказ необходимый, и не тобой он выдуман, и есть мост, и этот мост может оказаться стержнем, вокруг которого повернется судьба человечества.
И все, что происходит в эту войну, может оказаться таким стержнем.
У тебя есть одна задача, и ее ты должен выполнить.
Ха, как бы не так, одна задача, подумал он.
Если бы дело было только в ней, все было бы просто.
Довольно ныть, болтливое ничтожество, сказал он себе.
Подумай о чем-нибудь другом.
И он стал думать о девушке Марии, у которой и кожа, и волосы, и глаза одинакового золотисто-каштанового оттенка, только волосы чуть потемнее, но они будут казаться более светлыми, когда кожа сильнее загорит на солнце, ее гладкая кожа, смуглота которой как будто просвечивает сквозь бледно-золотистый верхний покров.
Наверно, кожа у нее очень гладкая и все тело гладкое, а движения неловкие, как будто что-то такое есть в ней или с ней, что ее смущает, и ей кажется, что это всем видно, хотя на самом деле этого не видно, это только у нее в мыслях.
И она покраснела, когда он смотрел на нее; вот так она сидела, обхватив руками колени, ворот рубашки распахнут, и груди круглятся, натягивая серую ткань, и когда он подумал о ней, ему сдавило горло и стало трудно шагать, и они шли молча, пока старик не сказал:
— Вот теперь пройти через эту расселину, а там и лагерь.
Когда они подошли к расселине, раздался окрик:
«Стой!