Роберт Джордан перевел глаза туда, где стояла жена Пабло.
До сих пор она молчала и никак не откликалась на их разговор.
Но сейчас она что-то сказала девушке, чего он не расслышал, и девушка поднялась от очага, скользнула вдоль стены, приподняла попону, закрывавшую вход в пещеру, и вышла.
Ну, вот оно, подумал Роберт Джордан.
Начинается.
Я не хотел, чтобы это получилось именно так, но теперь, видно, ничего не поделаешь.
— Тогда мы обойдемся без твоей помощи, — сказал Роберт Джордан, обращаясь к Пабло.
— Нет, — сказал Пабло, и Роберт Джордан увидел, как лицо у него покрылось капельками пота.
— Никаких мостов ты здесь взрывать не будешь!
— Вот как?
— Никаких мостов ты взрывать не будешь, — тяжело выговорил Пабло.
— А ты что скажешь? — спросил Роберт Джордан жену Пабло, которая стояла у очага — безмолвная, огромная.
Она повернулась к ним и сказала:
— Я — за мост!
— Отсветы огня падали на ее лицо, и оно зарумянилось и потеплело, стало смуглое и красивое — такое, каким ему и следовало быть.
— Что ты говоришь? — спросил ее Пабло, и когда он повернулся к ней, Роберт Джордан подметил его взгляд — взгляд человека, которого предали, и опять поглядел на его взмокший лоб.
— Я за мост и против тебя, — сказала жена Пабло.
— Только и всего.
— Я тоже за мост, — сказал плосколицый со сломанным носом и погасил папиросу о стол.
— Мне до моста дела нет, — сказал один из братьев.
— Я за mujer Пабло.
— И я тоже, — сказал другой брат.
— И я тоже, — сказал цыган.
Роберт Джордан наблюдал за Пабло и, наблюдая, опускал правую руку все ниже и ниже, готовый на все, если понадобится, почти надеясь, что это понадобится, может быть, чувствуя, что так будет проще всего и легче всего, и вместе с тем не желая портить дело, которое, казалось, пошло на лад, и зная, как быстро семья, клан, отряд ополчаются при малейшей ссоре против чужака, и все же думая, что то, что можно сделать движением руки, будет самым простым, самым лучшим и самым здравым хирургическим решением вопроса, раз дело приняло такой оборот. Наблюдая за Пабло, он наблюдал и за женой Пабло, которая стояла у очага, и видел, что, принимая эту присягу на верность, она горделиво краснеет, как краснеют простые, сильные, здоровые люди.
— Я за Республику, — радостно сказала жена Пабло.
— А мост — это для Республики.
Другими делами можно заниматься после моста.
— Эх ты! — с горечью сказал Пабло.
— У тебя мозги племенного быка и сердце шлюхи!
Ты надеешься на «после».
Ты имеешь какое-нибудь понятие о том, что это будет?
— То, что должно быть, — сказала жена Пабло.
— Что должно быть, то и будет.
— И тебе все равно, если на нас станут охотиться, как на диких зверей, после этой затеи, которая не сулит нам никакой выгоды?
А если погибнем, тебе тоже все равно?
— Все равно, — сказала женщина.
— И нечего меня запугивать, трус!
— Трус, — с горечью сказал Пабло.
— Ты считаешь человека трусом только потому, что он понимает в тактике.
Потому, что он наперед видит, к чему приведет безрассудство.
Разбираться в том, кто умен, а кто глуп, — это не трусость.
— А разбираться в том, кто смел и кто труслив, — это не глупость, — сказал Ансельмо, не удержавшись от язвительного словца.
— Ты хочешь умереть? — строго спросил Пабло старика, и Роберт Джордан почувствовал, как далек от риторики этот вопрос.
— Нет.
— Тогда помолчи.
Не говори о том, чего не знаешь.
Неужели тебе не понятно, какое это серьезное дело? — почти жалобно сказал он.
— Неужели только я один и понимаю, насколько это серьезно?
Наверно, так оно и есть, подумал Роберт Джордан.
Так оно и есть, Пабло, друг.