— Умная, — нерешительно сказал Роберт Джордан.
Мария фыркнула, а женщина грустно покачала головой.
— Как ты хорошо начал, дон Роберто, и чем ты кончил!
— Не зови меня дон Роберто.
— Это я в шутку.
Мы и Пабло шутя зовем дон Пабло.
И Марию сеньоритой — тоже в шутку.
— Я не люблю таких шуток, — сказал Роберт Джордан.
— Во время войны все мы должны называть друг друга по-серьезному — camarada.
С таких шуток начинается разложение.
— Для тебя политика вроде бога, — поддразнила его женщина.
— И ты никогда не шутишь?
— Нет, почему.
Я очень люблю пошутить. Но обращение к человеку — с этим шутить нельзя.
Это все равно что флаг.
— А я и над флагом могу подшутить.
Чей бы он ни был, — засмеялась женщина.
— По-моему, шутить можно надо всем.
Старый флаг, желтый с красным, мы называли кровь с гноем.
А республиканский, в который добавили лилового, называем кровь, гной и марганцовка.
Так у нас шутят.
— Он коммунист, — сказала Мария.
— Они все очень серьезные.
— Ты коммунист?
— Нет, я антифашист.
— С каких пор?
— С тех пор как понял, что такое фашизм.
— А давно это?
— Уже лет десять.
— Не так уж много, — сказала женщина.
— Я двадцать лет республиканка.
— Мой отец был республиканцем всю свою жизнь, — сказала Мария.
— За это его и расстреляли.
— И мой отец был республиканцем всю свою жизнь.
И дед тоже, — сказал Роберт Джордан.
— В какой стране?
— В Соединенных Штатах.
— Их расстреляли? — спросила женщина.
— Que va, — сказала Мария.
— Соединенные Штаты — республиканская страна.
Там за это не расстреливают.
— Все равно хорошо иметь дедушку-республиканца, — сказала женщина.
— Это значит, порода хорошая.
— Мой дед был членом Национального комитета республиканской партии, — сказал Роберт Джордан.
Это произвело впечатление даже на Марию.
— А твой отец все еще служит Республике? — спросила Пилар.
— Нет.
Он умер.
— Можно спросить, отчего он умер?
— Он застрелился.