— Нет.
Не надо бояться.
Иди сюда.
— А как?
— Просто влезай.
Места хватит.
Хочешь, я тебе помогу?
— Нет, — сказала она, и вот она уже в мешке, и он крепко прижал ее к себе и хотел поцеловать в губы, но она спрятала лицо в его подушку и только крепко обхватила руками его шею.
Потом он почувствовал, что ее руки разжались и она опять вся дрожит.
— Нет, — сказал он и засмеялся.
— Не бойся.
Это револьвер.
— Он взял его и переложил себе за спину.
— Мне стыдно, — сказала она, не поворачивая головы.
— Нет, тебе не должно быть стыдно.
Ну?
Ну что?
— Нет, не надо.
Мне стыдно, и я боюсь.
— Нет.
Зайчонок мой.
Ну прошу тебя.
— Не надо.
Раз ты меня не любишь.
— Я люблю тебя.
— Я люблю тебя.
Я так люблю тебя.
Положи мне руку на голову, — сказала она, все еще пряча лицо в подушку.
Он положил ей руку на голову и погладил, и вдруг она подняла лицо с подушки и крепко прижалась к нему, и теперь ее лицо было рядом с его лицом, и он обнимал ее, и она плакала.
Он держал ее крепко и бережно, ощущая всю длину ее молодого тела, и гладил ее по голове, и целовал соленую влагу на ее глазах, и когда она всхлипывала, он чувствовал, как вздрагивают под рубашкой ее маленькие круглые груди.
— Я не могу поцеловать тебя, — сказала она.
— Я не умею.
— Совсем это и не нужно.
— Нет.
Я хочу тебя поцеловать.
Я все хочу делать.
— Совсем не нужно что-нибудь делать.
Нам и так хорошо.
Только на тебе слишком много надето.
— Как же быть?
— Я помогу тебе.
— Теперь лучше?
— Да.
Гораздо.
А тебе разве не лучше?
— Да.
Гораздо лучше.
И я поеду с тобой, как сказала Пилар.
— Да.
— Только не в приют.