Но это только слухи.
Ведь я никогда не видел вашей работы.
Может быть, на самом деле вы ничего не умеете?
Вы в самом деле умеете взрывать мосты? — Он теперь поддразнивал Роберта Джордана.
— Выпейте. — Он налил ему испанского коньяку.
— Вам и в самом деле это удается?
— Иногда.
— Смотрите, с этим мостом не должно быть никаких «иногда».
Нет, хватит разговоров про этот мост.
Вы уже достаточно знаете про этот мост.
Мы серьезные люди и потому умеем крепко пошутить.
Признайтесь, много у вас девушек по ту сторону фронта?
— Нет, на девушек времени не хватает.
— Не согласен.
Чем безалабернее служба, тем безалабернее жизнь.
Ваша служба очень безалаберная.
Кроме того, у вас слишком длинные волосы.
— Мне они не мешают, — сказал Роберт Джордан.
Недоставало еще ему обрить голову, как Гольц.
— У меня и без девушек есть о чем думать, — сказал он хмуро.
— Какую мне надеть форму?
— Формы не надо, — сказал Гольц.
— И можете не стричься.
Я просто поддразнил вас.
Мы с вами очень разные люди, — сказал Гольц и снова налил ему и себе тоже.
— Вы думаете не только о девушках, а и о многом другом.
А я вообще ни о чем таком не думаю.
На что мне?
Один из штабных офицеров, склонившийся над картой, приколотой к чертежной доске, проворчал что-то на языке, которого Роберт Джордан не понимал.
— Отстань, — ответил Гольц по-английски.
— Хочу шутить и шучу.
Я такой серьезный, что мне можно шутить.
Ну, выпейте и ступайте.
Вы все поняли, да?
— Да, — сказал Роберт Джордан.
— Я все понял.
Они пожали друг другу руки, он отдал честь и пошел к штабной машине, где старик, дожидаясь его, уснул на сиденье, и в этой машине они поехали по шоссе на Гвадарраму, причем старик так и не проснулся, а потом свернули на Навасеррадскую дорогу и добрались до альпинистской базы, и Роберт Джордан часа три поспал там, перед тем как тронуться в путь.
Он тогда последний раз видел Гольца, его странное белое лицо, которое не брал загар, ястребиные глаза, большой нос, и тонкие губы, и бритую голову, изборожденную морщинами и шрамами.
Завтра ночью, в темноте начнется движение на дороге перед Эскуриалом; длинные вереницы грузовиков, и на них в темноте рассаживается пехота; бойцы в тяжелой амуниции взбираются на грузовики; пулеметчики втаскивают пулеметы на грузовики; на длинные автоплатформы вкатывают цистерны с горючим; дивизия выступает в ночной поход, готовясь к наступлению в ущелье.
Нечего ему думать об этом.
Это не его дело.
Это дело Гольца.
У него есть своя задача, и о ней он должен думать, и должен продумать все до полной ясности, и быть готовым ко всему, и ни о чем не тревожиться.
Тревога не лучше страха.
От нее только трудней.
Он сидел у ручья, глядя, как прозрачные струйки бегут между камнями, и вдруг на том берегу увидел густую поросль дикого кресс-салата.
Он перешел ручей, вырвал сразу целый пучок, смыл в воде землю с корней, потом снова сел возле своего рюкзака и стал жевать чистую, холодную зелень и хрусткие, горьковатые стебли.
Потом он встал на колени, передвинул револьвер, висевший на поясе, за спину, чтобы не замочить его, пригнулся, упираясь руками в камни, и напился из ручья.
От холодной воды заломило зубы.
Он оттолкнулся руками, повернул голову и увидел спускавшегося со скалы старика.