Мы много их ели.
А еще мы ели paella из риса со всякой морской мелочью — рачками, моллюсками, ракушками, маленькими угрями.
Угрей мы еще ели отдельно, жаренных в масле, их не надо было даже разжевывать.
И пили мы при этом белое вино, холодное, легкое и очень вкусное, по тридцать сантимо бутылка.
А на закуску — дыня.
Там ведь родина дынь.
— Кастильские дыни лучше, — сказал Фернандо.
— Que va, — сказала жена Пабло.
— Кастильские дыни — это только срам один.
Если хочешь знать вкус дыни, возьми валенсийскую.
Как вспомню эти дыни, длинные, точно рука от кисти до плеча, зеленые, точно море, и сочные, и хрустящие под ножом, а на вкус — слаще, чем летнее утро.
А как вспомню этих угрей — крошечные, нежные, сложенные горкой на тарелке.
Или пиво, которое мы пили с самого полудня из кружек с добрый кувшин величиной, такое холодное, что стекло всегда запотевало.
— А что ты делала, когда не пила и не ела?
— Мы любили друг друга в комнате, где на окнах висели шторы из тонких деревянных планок, а верхняя рама балконной двери откидывалась на петлях, и в комнату задувал легкий ветер.
Мы любили друг друга в этой комнате, где даже днем было темно от опущенных штор и, пахло цветами, потому что внизу был цветочный рынок, и еще пахло жженым порохом от шутих, которые то и дело взрывались во все время ярмарки.
По всему городу тянулась traca — целая сеть фейерверочных петард, они все были соединены друг с другом и зажигались от трамвайных искр, и тогда по всем улицам стоял такой треск и грохот, что трудно даже представить себе.
Мы любили друг друга, а потом опять посылали за пивом; служанка принесет запотевшие от холода кружки, а я приму их от нее в дверях и приложу холодное стекло к спине Финито, а тот спит и не слышит, как принесли пиво, и сквозь сон говорит:
«Ну-у, Пилар.
Ну-у, женщина, дай поспать».
А я говорю:
«Нет, ты проснись и выпей, посмотри, какое оно холодное», — и он выпьет, не раскрывая глаз, и опять заснет, а я сижу, прислонившись к подушке в ногах кровати, и смотрю, как он спит, смуглый и черноволосый, и молодой, и такой спокойный во сне, и одна выпиваю все пиво, слушая, как играет оркестр, проходящий по улице.
А ты что? — сказала она Пабло.
— Разве ты можешь это понимать?
— У нас с тобой тоже есть что вспомнить, — ответил Пабло.
— Да, — сказала женщина.
— Да, конечно.
В свое время ты был даже больше мужчиной, чем Финито.
Но мы с тобой никогда не ездили в Валенсию.
Никогда мы не ложились в постель под звуки оркестра, проходящего по улицам Валенсии.
— Мы не могли, — сказал ей Пабло.
— У нас не было случая поехать в Валенсию.
Ты сама это знаешь, только не хочешь подумать об этом.
А зато с Финито тебе ни разу не случалось пустить под откос поезд.
— Да, — сказала женщина.
— Только это нам теперь и осталось.
Поезд.
Да.
Поезд, это верно.
Против этого ничего не скажешь.
При всей лени, никчемности и слюнтяйстве.
При всей теперешней трусости.
Я не хочу быть несправедливой.
Но против Валенсии тоже ничего не скажешь.
Слышите, что я говорю?
— Мне она не понравилась, — невозмутимо сказал Фернандо.
— Мне не понравилась Валенсия.
— А еще говорят, мулы упрямы, — сказала женщина.
— Убирай посуду, Мария. Пора идти.
И тут они услышали шум возвращающихся самолетов.