Наверно, бог все-таки есть, хоть мы его и отменили.
Ступай, ступай, — сказала она Пабло.
— Тебя это не касается.
Это касается тех, кто помоложе.
Кто из другого, чем ты, теста.
Ступай!
— Потом Роберту Джордану: — За твоими вещами присмотрит Агустин.
Он вернется, тогда мы пойдем.
День был ясный, безоблачный, и солнце уже пригревало.
Роберт Джордан посмотрел на высокую смуглую женщину, на ее массивное, морщинистое и приятно некрасивое лицо, в ее добрые, широко расставленные глаза, — глаза веселые, а лицо печальное, когда губы не двигаются.
Он посмотрел на нее, потом на Пабло, который шагал, коренастый, грузный, между деревьями к загону.
Женщина тоже смотрела ему вслед.
— Ну, слюбились? — спросила женщина.
— А что она тебе сказала?
— Она ничего не сказала.
— Я тоже не скажу.
— Значит, слюбились.
Ты береги ее.
— А что, если будет ребенок?
— Это не беда, — сказала женщина.
— Это еще не беда.
— Здесь для этого не место.
— Она здесь не останется.
Она пойдет с тобой.
— А куда я пойду?
Туда, куда я пойду, женщину брать нельзя.
— Как знать.
Может быть, туда, куда ты пойдешь, можно и двух взять.
— Не надо так говорить.
— Слушай, — сказала женщина.
— Я не трусиха, но по утрам я все вижу ясно, вот мне и думается, что многие из тех, кто сейчас жив, не дождутся следующего воскресенья.
— А какой сегодня день?
— Воскресенье.
— Que va, — сказал Роберт Джордан.
— До следующего воскресенья еще долго.
Если среды дождемся, и то хорошо.
Но мне не нравится, что ты так говоришь.
— Нужно же человеку иногда поговорить, — сказала женщина.
— Раньше у нас была религия и прочие глупости.
А теперь надо, чтобы у каждого был кто-нибудь, с кем можно поговорить по душам, потому что отвага отвагой, а одиночество свое все-таки чувствуешь.
— У нас нет одиноких.
Мы все вместе.
— Когда видишь такие машины, это даром не проходит, — сказала женщина.
— Что мы против таких машин!
— А все-таки мы их бьем.
— Слушай, — сказала женщина.
— Я призналась тебе в своих печальных мыслях, но ты не думай, что у меня не хватит решимости.
Моя решимость как была, так и осталась.
— Печальные мысли — как туман. Взошло солнце — и они рассеялись.
— Ладно, — сказала женщина.