— А может быть, так — пустяки. — Она помолчала, потом заговорила снова.
— Я многого жду от Республики.
Я твердо верю в Республику, вера во мне есть.
Я верю в нее горячо, как набожные люди верят в чудеса.
— Я в тебе не сомневаюсь.
— А ты сам веришь?
— В Республику?
— Да.
— Да, — сказал он, надеясь, что это правда.
— Я рада это слышать, — сказала женщина.
— А страха в тебе нет?
— Смерти я не боюсь, — сказал он, и это была правда.
— А чего ты боишься?
— Боюсь, что я не выполню своего долга так, как его следует выполнить.
— А того не боишься, чего тот, другой, боялся? Плена.
— Нет, — сказал он совсем искренне.
— Если этого бояться, так больше ни о чем не сможешь думать и никакой пользы от тебя не будет.
— Холодный ты человек.
— Нет, — сказал он.
— Думаю, что нет.
— Да.
Голова у тебя очень холодная.
— Это потому, что я много думаю о своей работе.
— А все другое, что есть в жизни, ты разве не любишь?
— Люблю.
Даже очень.
Только чтобы это не мешало работе.
— Пить ты любишь, я знаю.
Я видела.
— Да.
Очень люблю.
Только чтобы это не мешало работе.
— А женщин?
— Женщин я очень люблю, но это никогда не было самым главным.
— Они для тебя ничего не значат?
— Нет, значат.
Но я еще не встречал такой женщины, которая захватила бы меня целиком, а говорят, это бывает.
— По-моему, ты лжешь.
— Может быть — немножко.
— Но ведь Марию ты полюбил?
— Да.
Сразу и очень крепко.
— Я ее тоже люблю.
Очень люблю.
Да.
Очень.
— Я тоже, — сказал Роберт Джордан и почувствовал, что голос у него звучит глухо.
— Да.
Я тоже.
— Ему было приятно говорить это, и он еще раз произнес эту фразу, такую церемонную по-испански: — Я ее очень сильно люблю.