— В пещере, — сказала Пилар.
— Два мешка.
И сил моих больше нет слушать твою похабщину.
— Твою мать, — сказал Агустин.
— Своей-то у тебя никогда и не было, — беззлобно сказала Пилар, поскольку этот обмен любезностями уже дошел до той высшей ступени, на которой в испанском языке действия никогда не констатируются, а только подразумеваются.
— Что это они там делают? — теперь уже вполголоса спросил Агустин.
— Ничего, — ответила ему Пилар. — Nada.
Ведь как-никак, а сейчас весна, скотина.
— Скотина, — повторил Агустин, смакуя это слово.
— Скотина.
А ты сама-то?
Отродье самой что ни на есть сучьей суки.
И плевал я на весну, так ее и так!
Пилар хлопнула его по плечу.
— Эх ты, — сказала она и засмеялась своим гулким смехом.
— Все ругательства у тебя на один лад.
Но выходит крепко.
Ты видал самолеты?
— Наблевал я в их моторы, — сказал Агустин, утвердительно кивнув головой, и закусил нижнюю губу.
— Здорово! — сказала Пилар.
— Это здорово!
Только сделать трудно.
— Да, слишком высоко добираться. — Агустин ухмыльнулся. — Desde luego.
Но почему не пошутить?
— Да, — сказала жена Пабло.
— Почему не пошутить? Человек ты хороший, и шутки у тебя крепкие.
— Слушай, Пилар, — серьезно сказал Агустин.
— Что-то готовится.
Ведь верно?
— Ну, и что ты на это скажешь?
— Скажу, что хуже некуда.
Самолетов было много, женщина.
Очень много.
— И ты испугался их, как все остальные?
— Que va, — сказал Агустин.
— Как ты думаешь, что там готовится?
— Слушай, — сказала Пилар.
— Судя по тому, что этот Ingles пришел сюда взрывать мост, Республика готовит наступление.
Судя по этим самолетам, фашисты готовятся отразить его.
Но зачем показывать самолеты раньше времени?
— В этой войне много бестолочи, — сказал Агустин.
— В этой войне деваться некуда от глупости.
— Правильно, — сказала Пилар.
— Иначе мы бы здесь не сидели.
— Да, — сказал Агустин.
— Мы барахтаемся в этой глупости вот уже целый год.
Но Пабло — он не дурак.
Пабло — он изворотливый.
— Зачем ты это говоришь?
— Говорю — и все.