Знаешь, каково это — быть уродиной всю жизнь, а чувствовать себя красивой?
Чудное это чувство. — Она сунула в воду другую ногу и тут же отдернула ее.
— Ух, как холодно!
А вон трясогузка. — Она показала на серую пичужку, прыгавшую на камне выше по ручью.
— Что за птица!
И петь не поет, и в пищу не годится.
Дергает хвостом, только и всего.
Дай мне покурить, Ingles, — сказала она, взяла папиросу, вынула из кармана кофты кремень и огниво и закурила.
Она попыхивала папиросой и смотрела на Марию и на Роберта Джордана.
— Чудная штука жизнь, — сказала она и выпустила дым через ноздри.
— Из меня бы получился хороший мужчина, а я женщина, и к тому же уродливая.
Но меня многие любили, и я многих любила.
Чудно!
Слушай, Ingles, это интересно.
Посмотри на меня, на уродину.
Смотри внимательней.
— Ты не уродина.
— Que no? Не лги.
Или… — она засмеялась своим грудным смехом, — или тебя тоже начинает пронимать?
Нет.
Я пошутила.
Нет.
Смотри, ведь я уродина.
А все же и в уродине бывает что-то такое, от чего мужчина слепнет, когда полюбит.
Слепнет и он, и ты сама тоже.
А потом приходит день, когда ни с того ни с сего он вдруг видит, что ты уродина, как оно и есть на самом деле, и перестает быть слепым, и тогда ты тоже видишь себя такой, какой он тебя видит, и то, что в тебе было, уходит, а вместе с этим уходит и мужчина.
Поняла, guapa? — Она погладила девушку по плечу.
— Нет, — сказала Мария.
— Потому что ты не уродина.
— Ты головой рассуди, а не сердцем, и слушай, — сказала Пилар.
— Я рассказываю интересные вещи.
Ведь тебе интересно, Ingles?
— Да.
Но нам нужно идти.
— Que va, идти.
Мне и здесь хорошо.
Потом… — продолжала она, обращаясь теперь к Роберту Джордану, точно учительница к классу, точно читая лекцию, — потом проходит немного времени, и вот у тебя, даже если ты такая уродина, как я, такая, что хуже и не придумаешь, опять появляется и потихоньку растет это «что-то» — дурацкое чувство, будто ты красивая.
Растет и растет, точно кочан капусты.
А потом, когда оно уже совсем окрепнет, попадаешься на глаза другому мужчине, и ему кажется, что ты красивая, и все начинается с самого начала.
Теперь уж, я думаю, у меня это прошло навсегда, но кто знает, может быть, и еще раз так случится.
Тебе повезло, guapa, что ты не уродина.
— Нет, я уродина, — возразила Мария.
— Спроси его, — сказала Пилар.
— И не лезь в воду, ноги застудишь.
— Если Роберто говорит, что нужно идти, лучше пойдем, — сказала Мария.
— Подумаешь! — сказала Пилар.
— Для меня это так же важно, как для твоего Роберто, но я говорю: мы можем спокойно отдохнуть здесь, у ручья, потому что впереди времени много.
Кроме того, мне хочется поговорить.
Это единственное, что у нас осталось от цивилизации.
Чем же нам еще развлекаться?