— А вы брали казармы приступом? — спросил Роберт Джордан.
— Пабло со своими окружил их еще затемно, перерезал телефонные провода, заложил динамит под одну стену и крикнул guardia civil, чтобы сдавались.
Они не захотели.
И на рассвете он взорвал эту стену.
Завязался бой.
Двое civiles были убиты, четверо ранены и четверо сдались.
Мы все залегли, кто на крышах, кто прямо на земле, кто на каменных оградах или на карнизах, а туча пыли после взрыва долго не рассеивалась, потому что на рассвете ветра совсем не было, и мы стреляли в развороченную стену, заряжали винтовки и стреляли прямо в дым, и гам, в дыму, все еще раздавались выстрелы, а потом оттуда крикнули, чтобы мы прекратили стрельбу, и четверо civiles вышли на улицу, подняв руки вверх.
Большой кусок крыши обвалился вместе со стеной, вот они и вышли сдаваться.
«Еще кто-нибудь остался там?» — крикнул им Пабло.
«Только раненые». —
«Постерегите этих, — сказал Пабло четверым нашим, которые выбежали из засады.
— Становись сюда.
К стене», — велел он сдавшимся.
Четверо civiles стали к стене, грязные, все в пыли и копоти, и четверо караульных взяли их на прицел, а Пабло со своими пошел приканчивать раненых.
Когда это было сделано и из казарм уже не доносилось ни стона, ни крика, ни выстрела, Пабло вышел оттуда с дробовиком за спиной, а в руках он держал маузер.
«Смотри, Пилар, — сказал он.
— Это было у офицера, который застрелился сам.
Мне еще никогда не приходилось стрелять из револьвера.
Эй, ты! — крикнул он одному из civiles. — Покажи, как с этим обращаться.
Нет, не покажи, а объясни».
Пока в казармах шла стрельба, четверо civiles стояли у стены, обливаясь потом, и молчали.
Они были рослые, а лица, как у всех guardias civiles, вот такого же склада, как и у меня.
Только щеки и подбородок успели зарасти у них щетиной, потому что в это последнее утро им уже не пришлось побриться, и так они стояли у стены и молчали.
— Эй, ты, — крикнул Пабло тому, который стоял ближе всех.
— Объясни, как с этим обращаться.
— Отведи предохранитель, — сиплым голосом сказал тот.
— Оттяни назад кожух и отпусти.
— Какой кожух? — спросил Пабло и посмотрел на четверых civiles.
— Какой кожух?
— Вон ту коробку, что сверху.
Пабло стал отводить ее, но там что-то заело.
— Ну? — сказал он.
— Не идет.
Ты мне соврал.
— Отведи назад еще больше и отпусти, он сам станет на место, — сказал civil, и я никогда не слышала такого голоса.
Серый, серее рассвета, когда солнце встает за облаками.
Пабло отвел кожух назад и отпустил, как его учили, кожух стал на место, и курок был теперь на взводе.
Эти маузеры уродливые штуки, рукоятка маленькая, круглая, а ствол большой и точно сплюснутый, и слушаются они плохо.
А civiles все это время не спускали с Пабло глаз и молчали.
Потом один спросил: — Что ты с нами сделаешь?
— Расстреляю, — сказал Пабло.
— Когда? — спросил тот все таким же сиплым голосом.
— Сейчас, — сказал Пабло.
— Где? — спросил тот.
— Здесь, — сказал Пабло.
— Здесь.
Сейчас.
Здесь и сейчас.
Хочешь что-нибудь сказать перед смертью?
— Nada, — ответил civil.