Всех фашистов посадили в Ayuntamiento — городскую ратушу, — самое большое здание на площади.
В стену ратуши были вделаны часы, и тут же под аркадой был фашистский клуб.
А на тротуаре перед клубом у них были поставлены столики и стулья.
Раньше, еще до войны, они пили там свои аперитивы.
Столики и стулья были плетеные.
Похоже на кафе, только лучше, наряднее.
— Неужели они сдались без боя?
— Пабло взял их ночью, перед тем как начать осаду казарм.
Но к этому времени казармы были уже окружены.
Их всех взяли по домам в тот самый час, когда началась осада.
Это было очень умно сделано.
Пабло хороший организатор.
Иначе во время осады казарм guardia civil ему пришлось бы сдерживать натиск с обоих флангов и с тыла.
Пабло умный, но очень жестокий.
Он тогда все заранее обдумал и обо всем распорядился.
Слушай.
Когда казармы были взяты, и последние четверо civiles сдались, и их расстреляли у стены, и мы напились кофе в том кафе на углу, около автобусной станции, которое открывается раньше всех, Пабло занялся подготовкой площади.
Он загородил все проходы повозками, совсем как перед капеа, и только одну сторону оставил открытой — ту, которая выходила к реке.
С этой стороны проход не был загорожен.
Потом Пабло велел священнику исповедать фашистов и дать им последнее причастие.
— Где это все происходило?
— Я же говорю — в Ayuntamiento.
Перед зданием собралась большая толпа, и пока священник молился с фашистами, на площади кое-кто уже начал безобразничать и сквернословить, хотя большинство держалось строго и пристойно.
Безобразничали те, кто уже успел отпраздновать взятие казарм и напиться по этому случаю, да еще всякие бездельники, которым лишь бы выпить, а по случаю, и без случая.
Пока священник выполнял свой долг, Пабло выстроил в две шеренги тех, кто собрался на площади.
Он выстроил их в две шеренги, как для состязания в силе, кто кого перетянет, или как выстраиваются горожане у финиша велосипедного пробега, оставив только узенькую дорожку для велосипедистов, или перед проходом церковной процессии.
Между шеренгами образовался проход в два метра шириной, а тянулись они от дверей Ayuntamiento через всю площадь к обрыву.
И всякий выходящий из Ayuntamiento должен был увидеть на площади два плотных ряда людей, которые стояли и ждали.
В руках у людей были цепы, которыми молотят хлеб, и они стояли на расстоянии длины цепа друг от друга.
Цепы были не у всех, потому что на всех не хватило.
Но большинство все-таки запаслось ими в лавке дона Гильермо Мартина, фашиста, торговавшего сельскохозяйственными орудиями.
А у тех, кому цепов не хватило, были тяжелые пастушьи дубинки и стрекала, а кое у кого — деревянные вилы, которыми ворошат мякину и солому после молотьбы.
Некоторые были с серпами, но этих Пабло поставил в самом дальнем конце, у обрыва.
Все стояли тихо, и день был ясный, вот такой, как сегодня, высоко в небе шли облака, вот так, как сейчас, и пыли на площади еще не было, потому что ночью выпала сильная роса; деревья отбрасывали тень на людей в шеренгах, и было слышно, как из львиной пасти бежит через медную трубку вода и падает в чашу фонтана, к которому обычно сходятся с кувшинами все женщины города.
Только у самого Ayuntamiento, где священник молился с фашистами, слышалась брань, и в этом были повинны те бездельники, которые, как я уже говорила, успели напиться и теперь толпились под решетчатыми окнами, сквернословили и отпускали непристойные шутки.
Но в шеренгах люди ждали спокойно, и я слышала, как один спросил другого:
«А женщины тоже будут?»
— И тот ответил ему:
— Дай бог, чтобы не было!
Потом первый сказал:
— Вот жена Пабло.
Слушай, Пилар.
Женщины тоже будут?
Я посмотрела на него и вижу — он в праздничной одежде и весь взмок от пота, и тогда я сказала:
— Нет, Хоакин.
Женщин там не будет.
Мы женщин не убиваем.
Зачем нам убивать женщин?
Тогда он сказал:
— Слава Христу, что женщин не будет! А когда же это начнется?