Я ответила:
— Как только священник кончит.
— А священника — тоже?
— Не знаю, — ответила я ему и увидела, что лицо у него передернулось и на лбу выступил пот.
— Мне еще не приходилось убивать людей, — сказал он.
— Теперь научишься, — сказал ему сосед.
— Только, я думаю, одного удара будет мало. — И он поднял обеими руками свой цеп и с сомнением посмотрел на него.
— Тем лучше, — сказал другой крестьянин, — тем лучше, что с одного удара не убьешь.
— Они взяли Вальядолид. Они взяли Авилу, — сказал кто-то.
— Я об этом слыхал по дороге сюда.
— Этот город им не взять. Этот город наш.
Мы их опередили, — сказала я.
— Пабло не стал бы дожидаться, когда они ударят первые, — он не таковский.
— Пабло человек ловкий, — сказал кто-то еще.
— Но нехорошо, что он сам, один прикончил civiles. Не мешало бы о других подумать.
Как ты считаешь, Пилар?
— Верно, — сказала я.
— Но теперь мы все будем участвовать.
— Да, — сказал он.
— Это хорошо придумано.
Но почему нет никаких известий с фронта?
— Пабло перерезал телефонные провода, перед тем как начать осаду казарм.
Их еще не починили.
— А, — сказал он.
— Вот почему до нас ничего не доходит.
Сам-то я узнал все новости сегодня утром от дорожного мастера.
А скажи, Пилар, почему решили сделать именно так?
— Чтобы сберечь пули, — сказала я.
— И чтобы каждый нес свою долю ответственности.
— Пусть тогда начинают.
Пусть начинают.
И я взглянула на него и увидела, что он плачет.
— Ты чего плачешь, Хоакин? — спросила я.
— Тут плакать нечего.
— Не могу удержаться, Пилар, — сказал он.
— Мне еще не приходилось убивать людей.
Если ты не видел первый день революции в маленьком городке, где все друг друга знают и всегда знали, значит, ты ничего не видел.
Большинство людей, что стояли на площади двумя шеренгами, были в этот день в своей обычной одежде, в той, в которой работали в поле, потому что они торопились скорее попасть в город. Но некоторые, не зная, как следует одеваться для такого случая, нарядились по-праздничному, и теперь им было стыдно перед другими, особенно перед теми, кто брал приступом казармы.
На снимать свои новые куртки они не хотели, опасаясь, как бы не потерять их или как бы их не украли. И теперь, стоя на солнцепеке, обливались потом и ждали, когда это начнется.
Вскоре подул ветер и поднял над площадью облако пыли, потому что земля уже успела подсохнуть под ногами у людей, которые ходили, стояли, топтались на месте, а какой-то человек в темно-синей праздничной куртке крикнул:
«Agua!
Agua!» Тогда пришел сторож, который каждое утро поливал площадь, размотал шланг и стал поливать, прибивая водой пыль, сначала по краям площади, а потом все ближе и ближе к середине.
Обе шеренги расступились, чтобы дать ему прибить пыль и в центре площади; шланг описывал широкую дугу, вода блестела на солнце, а люди стояли, опершись кто на цеп или дубинку, кто на белые деревянные вилы, и смотрели на нее.
Когда вся площадь была полита и пыль улеглась, шеренги опять сомкнулись, и какой-то крестьянин крикнул:
«Когда же наконец нам дадут первого фашиста?
Когда же хоть один вылезет из исповедальни?»
— Сейчас, — крикнул Пабло, показавшись в дверях Ayuntamiento.
— Сейчас выйдут.
Голос у него был хриплый, потому что ему приходилось кричать, и во время осады казарм он наглотался дыма.
— Из-за чего задержка? — спросил кто-то.