— Иди!
Смотри, какой громадный бык тебя ждет!
Дон Фаустино стоял, глядя на площадь, и мне тогда подумалось, что его не пожалеет ни один человек.
Но он все еще старался держаться молодцом, хотя время шло и путь ему был только один.
— Дон Фаустино! — крикнул-кто-то.
— Чего вы ждете, дон Фаустино?
— Он ждет, когда его стошнит, — послышался ответ, и в шеренгах засмеялись.
— Дон Фаустино, — крикнул какой-то крестьянин.
— Ты не стесняйся — стошнит так стошнит, мы не взыщем.
Тогда дон Фаустино обвел глазами шеренги и посмотрел через площадь, туда, где был обрыв, и, увидев этот обрыв и пустоту за ним, он быстро повернулся и юркнул в дверь Ayuntamiento.
Все захохотали, а кто-то закричал пронзительным голосом:
— Куда же вы, дон Фаустино?
Куда?
— Пошел выблевываться, — крикнул другой, и все опять захохотали.
И вот мы опять увидели дона Фаустино, которого подталкивал сзади Пабло своим дробовиком.
Весь его форс как рукой сняло.
При виде людей, стоявших в шеренгах, он позабыл и свой форс, и свою осанку; он шел впереди, а Пабло сзади, и казалось, будто Пабло метет улицу, а дон Фаустино — мусор, который Пабло отбрасывает метлой.
Дон Фаустино крестился и бормотал молитвы, а потом закрыл глаза руками и сошел по ступенькам на площадь.
— Не трогайте его, — крикнул кто-то.
— Пусть идет.
И все поняли, и никто до него не дотронулся, а он шел между шеренгами, закрыв глаза дрожащими руками и беззвучно шевеля губами.
Все молчали, и никто не трогал его. Но, дойдя до середины, он не смог идти дальше и упал на колени.
Его и тут не ударили.
Я шла вдоль шеренги справа, стараясь ничего не пропустить, я видела, как один крестьянин наклонился, помог ему подняться и сказал:
— Вставай, дон Фаустино, не задерживайся.
Быка еще нет.
Дон Фаустино не мог идти сам, и тогда один крестьянин в черной блузе подхватил его под правую руку, а другой, тоже в черной блузе и пастушьих сапогах, подхватил под левую, и дон Фаустино шел между шеренгами, закрыв глаза и не переставая шевелить губами, а его прилизанные светлые волосы блестели на солнце, и крестьяне, мимо которых он шел, говорили:
«Дон Фаустино, buen provecho.
Приятного аппетита, дон Фаустино», — или:
«Дон Фаустино, a sus ordenes.
К вашим услугам, дон Фаустино!» — а один, тоже из незадачливых матадоров, сказал:
«Дон Фаустино! Матадор, a sus ordenes», — а еще кто-то крикнул:
«Дон Фаустино! А сколько на небесах хорошеньких девочек, дон Фаустино!»
Так дона Фаустино провели сквозь строй, крепко держа его с двух сторон и не давая ему упасть, а он все закрывал глаза руками.
Но ему, вероятно, кое-что было видно сквозь пальцы, потому что, когда его подвели к самому обрыву, он опять упал на колени, бросился на землю и, цепляясь за траву, начал кричать:
«Нет.
Нет.
Нет.
Ради бога. Нет.
Ради бога.
Ради бога.
Нет.
Нет».
Тогда те крестьяне, которые шли с ним, и еще двое из самых отчаянных, что стояли в дальнем конце шеренги, быстро присели позади него на корточки и толкнули его что есть силы, и он полетел с обрыва вниз, так и не получив ни единого удара, и только пронзительно вскрикнул на лету.
И вот тут-то я поняла, что народ ожесточился, и виной этому сначала были оскорбления дона Рикардо, а потом трусость дона Фаустино.
— Давай следующего! — крикнул один крестьянин, а другой хлопнул его по спине и сказал:
— Дон Фаустино!
Вот это я понимаю!
Дон Фаустино!
— Дождался он своего быка, — сказал третий.