Он не боялся, что эти мысли приведут его в конце концов к пораженчеству.
Самое главное было выиграть войну.
Если мы не выиграем войны — кончено дело.
Но он замечал все, и ко всему прислушивался, и все запоминал.
Он принимал участие в войне и, покуда она шла, отдавал ей все свои силы, храня непоколебимую верность долгу.
Но разума своего и своей способности видеть и слышать он не отдавал никому; что же до выводов из виденного и слышанного, то этим, если потребуется, он займется позже.
Материала для выводов будет достаточно.
Его уже достаточно.
Порой даже кажется, что слишком много.
Посмотреть только на эту женщину, Пилар, подумал он.
Как бы там ни сложилось дальше, но если будет время, надо упросить ее, чтобы она досказала мне эту историю.
Посмотреть только, как она шагает рядом с этими двумя младенцами.
Трудно подобрать трех более прекрасных детей Испании.
Она похожа на гору, а юноша и девушка точно два молодых деревца.
Старые деревья уже все срублены, а молодые растут здоровыми, вот как эти.
Несмотря на все, что им пришлось перенести, они кажутся такими свежими, и чистыми, и здоровыми, и нетронутыми, как будто никогда не знали несчастья.
А ведь, по словам Пилар, Мария только-только пришла в себя.
Верно, совсем была плоха.
Ему вспомнился один паренек, бельгиец, в Одиннадцатой бригаде. Их было шестеро добровольцев из одной деревни.
Вся деревня состояла из двух сотен жителей, и этот парень раньше ни разу из нее не выезжал.
Когда Роберт Джордан впервые встретил его в штабе бригады Ганса, все пятеро его товарищей уже погибли, он один уцелел; он был словно не в себе, и его взяли в штаб прислуживать за столом.
У него были светлые волосы, широкое, румяное фламандское лицо и громадные неуклюжие руки крестьянина, и с подносом в руках он казался могучим и неуклюжим, как ломовая лошадь.
И все время плакал.
Весь обед или ужин он плакал, беззвучно, но неудержимо.
Когда ни взглянешь на него, он плачет.
Попросишь налить вина — плачет, протянешь тарелку за жарким — плачет, только лицо отворачивает.
Потом вдруг он переставал; но стоило взглянуть на него, и у него снова набегали на глаза слезы.
Он плакал и на кухне, ожидая очередного блюда.
Все были очень ласковы с ним.
Но ничто не помогало.
Надо будет узнать, что с ним сталось, прошло ли это у него и смог ли он опять пойти на фронт.
А Мария, видно, теперь вполне оправилась.
Так, по крайней мере, кажется.
Он, правда, плохой психиатр.
Вот Пилар — та настоящий психиатр.
Наверно, для них обоих хорошо, что они были вместе этой ночью.
Да, если только на том не оборвется.
Для него это очень хорошо.
У него сегодня легко на душе: спокойно и радостно и никакой тревоги.
Дело у моста выглядит довольно рискованным, но ведь ему везет.
Бывал он не раз в таких делах, которые обещали быть рискованными.
Обещали быть; он уже и думает по-испански.
Мария — прелесть.
Смотри на нее, сказал он себе.
Смотри на нее.
Он смотрел, как она весело шагает в солнечных лучах, распахнув ворот своей серой рубашки.
У нее поступь, как у молодого жеребенка, подумал он.
Не каждый день встретишь такую.
Не часто это бывает.
Может быть, этого и не было, подумал он.