Может быть, это тебе приснилось или ты все выдумал и на самом деле этого вовсе не было.
Может быть, это вот как иногда тебе снится, что героиня фильма, который ты видел, пришла к тебе ночью, такая ласковая и чудесная.
Он всех их обнимал во сне.
Гарбо он до сих пор помнит, и Харлоу.
Да, Харлоу была много раз.
Может быть, и это такой же сон.
Но он до сих пор помнит, как Гарбо приходила к нему во сне накануне атаки у Пособланко; на ней был шерстяной свитер, мягкий и шелковистый на ощупь, и когда он обнял ее, она наклонилась, и ее волосы упали ему на лицо, и она спросила, почему он никогда не говорил ей о своей любви, ведь она любит его уже давно.
Она не казалась застенчивой, холодной и далекой.
Так чудесно было обнимать ее, и она была такая ласковая и чудесная, как в дни Джека Гилберта, и все было совсем как на самом деле, и он любил ее гораздо больше, чем Харлоу, хотя Гарбо приходила только раз, а Харлоу… Может быть, и это такой же сон?
А может быть, и не сон, сказал он себе.
Может быть, вот протяну сейчас руку и дотронусь до этой самой Марии.
Может быть, ты просто боишься, сказал он себе.
А вдруг окажется, что этого не было и это неправда, как все твои сны про киноактрис или про то, как твои прежние любовницы возвращаются и спят с тобой в этом самом спальном мешке, на голых досках, на сене, на земле, во всех сараях, конюшнях, corrales и cortijos, в грузовиках, в гаражах, в лесах и во всех горных ущельях Испании.
Все они приходили к нему, когда он спал в этом мешке, и все они были с ним гораздо нежнее, чем когда-то на самом деле.
Может быть, и тут тоже так.
Может быть, ты боишься дотронуться до нее, боишься проверить.
Вдруг дотронешься, а это ты только выдумал и видел во сне.
Он шагнул к девушке и положил руку на ее плечо.
Сквозь потертую ткань его пальцы ощутили гладкость кожи.
Девушка взглянула на него и улыбнулась.
— Hola, Мария, — сказал он.
— Hola, Ingles, — ответила она, и он увидел ее золотисто-смуглое лицо, и коричневато-серые глаза, и улыбающиеся полные губы, и короткие, выгоревшие на солнце волосы, и она чуть откинула голову и с улыбкой посмотрела ему в глаза.
Это все-таки была правда.
Они уже подходили к лагерю Эль Сордо; сосны впереди поредели, и за ними показалась круглая выемка в склоне горы, похожая на поставленную боком миску.
Тут в известняке, наверно, кругом полно пещер, подумал он.
Вон две прямо на пути.
Их почти не видно за мелким сосняком, разросшимся по склону.
Хорошее место для лагеря, не хуже, чем у Пабло, а то и лучше.
— Расскажи, как убили твоих родных, — говорила Пилар Хоакину.
— Нечего рассказывать, женщина, — отвечал Хоакин.
— Они все были левые, как и многие другие в Вальядолиде.
Когда фашисты устроили чистку в городе, они сперва расстреляли отца.
Он голосовал за социалистов.
Потом они расстреляли мать.
Она тоже голосовала за социалистов.
Это ей первый раз в жизни пришлось голосовать.
Потом расстреляли мужа одной из сестер.
Он состоял в профсоюзе вагоновожатых.
Ведь он не мог бы работать на трамвае, если бы не был членом профсоюза.
Но политикой он не занимался.
Я его хорошо знал.
Это был человек не очень порядочный.
И даже товарищ неважный.
Потом муж другой сестры, тоже трамвайщик, ушел в горы, как и я.
Они думали, что сестра знает, где он.
Но она не знала.
Тогда они ее расстреляли за то, что она не сказала им, где он.
— Вот звери, — сказала Пилар.
— Но где же Эль Сордо?
Я его не вижу.