Потому-то он никогда не оставлял ее одну.
Муки совести у Сэма начались часа, наверно, в четыре пополудни.
Мокрый, как мышь, он обмяк в седле, изнуренный не столько жарой и усталостью, сколько тревогой.
До сих пор он все надеялся напасть на тропу, которая вывела бы его к переправе через Фрио и к ферме Чапмена.
Должно быть, он пересек ее, полузаглохшую, не заметив, и проехал дальше.
Если так, то он теперь был миль за пятьдесят от дома.
Выехать бы к какой-нибудь ферме — пастушьему становищу — все равно куда, лишь бы получить свежего коня, спросить дорогу, а там хоть всю ночь скакать, но добраться до Марты и малыша.
Словом, как я уже дал понять, Сэма одолевали угрызения совести.
Он вспомнил, какие злые слова сказал жене на прощанье, и ком встал у него в горле.
И без того ей, бедняжке, несладко жить в такой дыре, так еще приходится терпеть дурное обращение.
Он ругал себя последними словами, и как он ни был распарен летним зноем, его все-таки бросило в жар при мысли о том, сколько раз он колол и корил ее за то, что она любит читать книжки.
— Бедная девочка, ведь нет у нее другой утехи, — вслух сказал Сэм и всхлипнул, и Мехико даже шарахнулся в сторону от непривычного звука.
— Живет с тобой, паршивый ты брюзга, подлец бессовестный — отодрать бы тебя, шакала, кнутом, чтобы дух вон, — и готовит, и стирает, и не видит ничего, одну баранину да бобы, а тебе жалко, если она когда в книжку заглянет!
Тут ему представилось, какая Марта была, когда он в первый раз повстречал ее в Догтауне, — нарядная, хорошенькая, бойкая — розы у нее на щеках еще не побурели от солнца, безмолвие прерий не придавило ее к земле.
— Пускай меня первая дикая кошка разорвет в клочья, если я ей когда еще в жизни скажу обидное слово, — бормотал Сэм себе под нос. — Или чего недодам моей девочке по части любви и ласки, что ей законно причитается.
Теперь он знал, что делать.
Он напишет в Сан-Антонио, чтобы через фирму «Гарсия и Джоунз», которая покупает у него шерсть и снабжает его всем необходимым, ему прислали для Марты ящик книг — романы и все такое.
Теперь у них жизнь пойдет иначе.
Интересно, поместится у них в домике маленькое пианино? Или им тогда всем придется спать на улице?..
Отнюдь не помогала унять голос совести и та мысль, что Марта с мальчиком будут вынуждены провести эту ночь одни.
Обыкновенно, как бы они с женой ни грызлись, но когда наступала ночь, Марта с довольным и доверчивым вздохом безмятежно клала голову на сильную руку Сэма и забывала дневные страхи.
А разве они были столь уж неосновательны?
Сэму вспомнилось, сколько шастает по округе разбойников-мексиканцев, как часто бывает, что иную ферму повадится навещать пума, вспомнились гремучие змеи, сороконожки — да мало ли еще опасностей!
Марта просто голову потеряет от страха.
Рэнди будет реветь и требовать, чтобы пришел папа.
По-прежнему нескончаемой чередой сменяли друг друга кустарники, заросли кактусов, мескитовые рощи.
Лощина за лощиной, откос за откосом — все похожие, как две капли воды, — примелькавшиеся после бессчетных повторений, и все-таки незнакомые, чужие.
Ох, уж приехать бы хоть куда-нибудь!
Прямая линия противна Природе.
В Природе все движется кругами.
Прямолинейный человек — явление куда более противоестественное, нежели дипломат.
Люди, заблудившиеся в снегу, ходят и ходят точно по кругу, как о том свидетельствуют их следы, пока не свалятся в изнеможении.
Равно и те, кто забредет в дебри философии или иных умствований, нередко приходят обратно к исходной точке.
Как раз когда Сэм в пылу раскаяния и благих побуждений достиг наивысшего предела, Мехико тяжко вздохнул и перешел с обычной для него бодрой рыси на неторопливый и размеренный шаг.
Перед ними полого поднимался склон, поросший кустарником футов в десять — двенадцать высотою.
— Эй, друг, так нельзя, — усовестил жеребца Сэм.
— Знаю, что ты умаялся, но надо же нам ехать дальше.
Вот чертовщина, да куда же подевалось все на свете людское жилье!
— И он с досадой пришпорил Мехико.
Мехико недовольно всхрапнул, как бы говоря:
«Чего ради такие крайности, когда осталось всего ничего», но все же смирился и затрусил мелкой рысцой.
Они обогнули большую купу чапарраля, и конь стал, как вкопанный.
Сэм выронил из рук поводья, да так и застыл в седле, глядя на заднее крыльцо собственного дома, до которого оставалось каких-нибудь десять шагов.
В холодке как ни в чем не бывало расположилась в качалке Марта, с удобством опершись ногами на ступеньку крыльца.
Рэнди сидел на земле и возился с игрушкой — парой шпор. На секунду он оторвался от них, взглянул на отца и опять, мурлыча что-то, принялся крутить колесики.
Марта, не поднимая головы со спинки кресла, лениво обратила на всадника и коня невозмутимый взор.
Она держала на коленях книгу и придерживала пальцем слово, на котором остановилась.
Сэм встряхнулся с каким-то странным ощущением, как будто очнулся от забытья, — и медленно спешился.
Он облизнул пересохшие губы.
— А ты, я вижу, все сидишь, — сказал он. — Уткнулась носом в окаянную книжонку и читаешь всякую дребедень.