– Мне не надо было ничего подписывать.
Не верю, что она способна на такое свинство.
Но он перехитрил меня.
А теперь я даже не знаю, какого черта мне делать.
– И все равно не надо было подписывать.
– Мистер Кац, вы сделаете для меня кое-что?
Можете зайти к ней и сказать, что...
– Я зайду к ней.
И скажу ей все, что нужно.
Все остальное – моя забота.
Ясно?
– Да, сэр, ясно.
– Я буду с вами перед Большим жюри.
Или пришлю того, кого сам выберу.
Поскольку Саккет сделал вас истцом, я не смогу защищать вас обоих, но буду контролировать ситуацию.
И еще одно, что бы я ни делал, это моя забота.
– Делайте все, что нужно, господин Кац.
– Еще увидимся.
Вечером меня снова положили на носилки и отвезли в суд.
В полицейский суд, не в обычный.
Там не было ни скамьи присяжных, ни места для свидетелей, ничего такого.
Судья сидел на возвышении, за ним стояли несколько полицейских, а перед ними – длинный стол во всю комнату, и когда кто-то хотел выступить, он подходил к столу, задирал голову и говорил.
Людей там было как сельдей в бочке, и фотографы сверкали вспышками, когда меня вносили внутрь, и уже по этой суете было видно, что готовится громкое дело.
С носилок я мог разглядеть немного, но мельком увидел Кору, сидевшую на скамейке рядом с Кацем, и Саккета, который в стороне беседовал с командой элегантных молодых людей с плоскими чемоданчиками, и еще нескольких полицейских и свидетелей.
Меня на носилках поместили перед столом судьи на два стула, сдвинутых вместе, поправили одеяло, и, когда суд закончил с делом китаянки, один из полицейских начал наводить тишину.
Пока он стучал своей дубинкой, ко мне наклонился молодой человек и сказал, что его зовут Уайт и что Кац поручил ему представлять мои интересы.
Я кивнул, но он продолжал твердить, что его послал мистер Кац; а полицейский возмутился и начал так колотить по столу, что чуть не проломил его.
– Кора Пападакис.
Она встала, и Кац проводил ее к столу.
Она едва не коснулась меня, когда шла рядом, и мне показалось чудом, когда в этом бедламе я вдруг почувствовал ее запах, тот запах, который меня всегда так возбуждал.
Выглядела она лучше, чем вчера.
В другой блузке, костюм вычищен и выглажен, туфли начищены; вокруг глаза все почернело, но опухоль уже спала.
Все встали вместе с ней, полицейский приказал ей поднять правую руку и начал бормотать что-то о правде, только правде и ни о чем другом, кроме правды.
Посреди фразы он вдруг остановился, чтобы взглянуть вниз, поднял ли я правую руку.
Я не сделал этого.
Тогда он заставил меня тоже поднять ее и забубнил все сначала.
Все мы повторяли за ним.
Судья снял очки и сказал Коре, что она обвиняется в убийстве Ника Пападакиса и в покушении на убийство Фрэнка Чемберса, что она может сделать заявление, если захочет, но все ее слова могут быть использованы против нее, что она имеет право пригласить адвоката, что у нее восемь дней на подготовку защиты и что суд выслушает доводы ее защиты в любое время в пределах этого срока.
Говорил он долго, и в зале уже начали покашливать.
Потом выступал Саккет. Для начала он рассказал, что собирается доказать.
Это было примерно то же, о чем он говорил мне утром, но теперь все звучало более убедительно.
Закончив свою речь, он начал вызывать свидетелей.
Первым был доктор со «скорой», который сказал, когда и где умер грек.
Потом появился тюремный доктор, который делал вскрытие, и потом – секретарь коронера, подтвердивший подлинность представленного протокола, который он передал судье, а затем – еще несколько человек, но что они говорили, я уже забыл.
Когда все выговорились, их болтовня только доказала, что грек мертв, а поскольку я знал все это и без них, то не слишком волновался.
Кац никого из них ни о чем не спрашивал.
Каждый раз, когда судья смотрел в его сторону, он махал рукой, и свидетель уходил.
Когда все насытились доказательствами, что грека нет в живых, Саккет наконец набрал форму и выложил несколько козырей, которые того стоили.
Вызвал пижона, который заявил, что представляет «Объединенную страховую компанию» штатов тихоокеанского побережья и что грек оформил страховку всего пять дней назад.
Он объяснил, что по условиям страхового полиса грек получал бы двадцать пять долларов в неделю на протяжении пятидесяти двух недель, если бы заболел, и те же самые деньги, если бы произошел несчастный случай с утратой работоспособности, что получил бы пять тысяч долларов, потеряй он ногу, десять тысяч долларов – обе ноги, а его вдова – десять тысяч в случае его гибели и двадцать тысяч – если бы трагедия произошла в поезде.