– Ну-ну.
Но мог бы, если бы захотел.
– Я не голоден.
Переел за обедом.
Он вел себя так, словно одержал бог весть какую победу, а теперь, клево так, прощал ее:
– Она прелесть, моя птичка.
Моя белая голубка.
Он подмигнул ей и пошел наверх.
Мы сидели и молчали.
Вернувшись, он принес большую бутыль и гитару.
Налил нам из бутыли сладкого греческого вина, которое встало колом у меня в желудке.
Потом начал петь.
У него был тенор, не тот сладкий тенор, который вы слышите по радио, а приличный сильный тенор, на высоких нотах прямо как на пластинках Карузо.
Но в эту минуту я не мог его слушать.
Чем дальше, тем хуже мне становилось.
Он это заметил и вытащил меня наружу:
– Свежий воздух пойдет тебе на пользу.
– Это хорошо.
Я сейчас отойду.
– Сядь.
Только спокойнее.
– Иди, иди, я просто немного переел.
Сейчас все будет нормально.
Он ушел внутрь, а меня вырвало.
То ли это был тот проклятый обед, то ли картошка, то ли вино.
Я так ужасно хотел эту женщину, что мой желудок не принимал ничего.
На другой день, утром, мы лишились рекламного щита.
Около полуночи поднялся ветер, который к утру перешел в бурю, и щиту пришел конец.
– Это ужасно.
Взгляни.
– Сегодня был сильный ветер.
Я не мог уснуть.
Всю ночь глаз не сомкнул.
– Да, изрядная буря.
Но взгляни на этот щит.
– Разбит вдребезги.
Я возился со щитом, когда грек вышел и стал наблюдать за моей работой.
– Где вы взяли этот щит?
– Он уже был здесь, когда я все это купил.
А что?
– Он очень ободранный.
Удивляюсь, как на него вообще кто-то клюет.
Я пошел заправлять машину и оставил его подумать о моих словах.
Когда я вернулся, он все еще глядел на щит, прислоненный к стене закусочной.
Три фонаря были разбиты.
Я подал на эту рухлядь ток, и половина оставшихся огней не зажглась.
– Смени лампы и повесь, сойдет.
– Как хотите, шеф.
– Что не так?
– Это седая древность.