Когда он дошел до этого момента, показания стали похожи на уговоры клиента, и судья поднял руку:
– Спасибо, я уже застрахован.
Все рассмеялись этой шутке.
Я тоже.
Вы не поверите, как смешно это прозвучало.
Саккет задал пижону несколько вопросов, и судья повернулся к Кацу.
Кац ненадолго задумался, а когда заговорил, то очень медленно, как будто хотел быть уверен, что свидетель поймет каждое его слово:
– Вы выступаете в этом процессе заинтересованной стороной?
– В своем роде да, мистер Кац.
– Вы хотели бы избежать выплаты страхового вознаграждения по той причине, что было совершено убийство, не так ли?
– Совершенно верно.
– Вы действительно верите, что совершено преступление, что эта женщина убила своего мужа, чтобы получить страховку, и что она попыталась убить этого человека или умышленно подвергла его жизнь опасности, которая могла повлечь его смерть, и все это входило в план получения вышеупомянутого вознаграждения?
Пижон смутился и на миг задумался, а когда заговорил, то старательно взвешивал каждое слово:
– В ответ на ваш вопрос, мистер Кац, я хотел бы сказать, что я занимаюсь тысячами подобных случаев, случаев мошенничества со страховками, которые ежедневно ложатся на мой стол, и думаю, что обладаю исключительным опытом в такого рода расследованиях.
Могу сказать, что за все время своей работы в этой и иных страховых компаниях я не видел случая более очевидного.
Я не только верю, что здесь имело место преступление, мистер Кац, я это практически знаю.
– Спасибо.
Это все.
Ваша Честь, я заявляю, что моя подзащитная виновна по обоим пунктам обвинения.
Если бы в судебном зале взорвалась бомба, то большего оживления она бы не произвела.
Репортеры рвались наружу, а фотографы ломились к столу, чтобы сделать снимки.
Они топтали друг друга, и судья разъярился и начал стучать по столу, чтобы навести порядок.
Саккет застыл, словно громом пораженный, а во всем помещении стоял такой гул, будто к уху приложили морскую раковину.
Я все еще старался заглянуть Коре в лицо.
Но единственное, что я увидел, был уголок ее рта.
Он дергался, как будто ее каждую секунду кто-то тыкал иголкой.
Следующее, что я помню, – это то, что санитары поднимают мои носилки и несут меня за молодым Уайтом из зала суда.
Они протиснулись со мной по двум коридорам в комнату, где стояли трое или четверо полицейских.
Уайт что-то сказал о Каце, и полицейские удалились.
Меня уложили на стол, и парни ушли.
Уайт начал расхаживать вокруг стола, но тут открылась дверь и вошла тюремная надзирательница с Корой.
Уайт и надзирательница тоже вышли, двери закрыли, и мы остались одни.
Я задумался, что бы сказать, но ничего не придумал.
Она расхаживала взад-вперед, не глядя на меня.
Уголок рта у нее все еще подергивался.
Я продолжал размышлять и вдруг кое-что сообразил:
– Нас предали, Кора.
Она не ответила и продолжала расхаживать туда-сюда.
– Этот Кац – обычная полицейская сволочь.
Мне его привел один полицейский.
Я думал, что он то, что надо.
А он предал нас.
– Куда там, нас он не предал.
– Предал.
Я должен был понять, что он за тип, по тому, как мне навязал его тот полицейский.
А я не понял.
Думал, он порядочный парень.
– Если здесь кого и предали, так это меня.
– Меня тоже.
Он меня надул.