– Что бы мне там делать?
– Ну ладно, у тебя все хорошо?
– Нормально.
Насколько это может получиться у одинокого мужчины.
– Ручаюсь, что все было великолепно.
Но я рада, что ты сказал это.
Приехав домой, мы увидели перед закусочной автомобиль, а в нем – какого-то типа.
Когда он вылезал из машины, на его физиономии появилась гаденькая ухмылка.
Это был Кеннеди – тот тип, из конторы Каца.
– Вы меня помните?
– Разумеется, я вас помню.
Входите.
Мы впустили его в зал, а меня Кора затащила на кухню:
– Это плохо, Фрэнк.
– С чего ты взяла?
– Не знаю, но чувствую.
– Дай я с ним прежде поговорю.
Я вернулся к нему, она принесла нам пиво и оставила одних. Я перешел прямо к делу:
– Вы все еще у Каца?
– Нет, я от него ушел.
Мы поругались, и я с ним завязал.
– Чем теперь занимаетесь?
– Вообще-то ничем.
Потому я, собственно, к вам и пришел.
Я уже был тут несколько раз, но никого не было дома.
Но теперь я услышал, что вы вернулись, и решил подождать.
– Скажите, что я могу для вас сделать?
– Мне пришло в голову, нет ли у вас для меня кое-каких денег.
– Сколько захотите.
Много у меня, само собой, нет, но если вас устроят долларов пятьдесят—шестьдесят, то я с удовольствием.
– Полагаю, вы дадите мне больше.
Он все еще гнусно скалился, а я решил, что уже пора оставить все эти околичности и узнать, зачем он пришел.
– Ну так что, Кеннеди.
Чего вы хотите?
– Что ж, скажу все как есть.
Когда я уходил от Каца, те бумаги, где я записал признание миссис Пападакис, все еще лежали в картотеке; ясно?
А поскольку я ваш друг и все такое, мне было понятно, что вам бы не понравилось, когда такие вещи валяются где попало.
Так что я их забрал.
Мне показалось, вы хотели бы получить их.
– Вы имеете в виду ту ерунду, которую она выдала за признание?
– Вот именно.
Я, разумеется, знаю, что в них ничего нет, но подумал, вдруг вы захотите иметь их под рукой.
– Сколько вы хотите?
– Ну а сколько вы дадите?
– Да я не знаю.
Сами же говорите, в них ничего нет, но сотню я бы мог дать.
Точно.
Это я потяну.
– Я думал, это стоит гораздо больше.
– Ну да?