Он все давно понял.
Мы, мол, убили грека, чтобы заполучить его деньги, а я женился на ней и прикончил, чтобы забрать все себе.
Когда она узнала о моей поездке в Мексику, это только ускорило дело, не больше.
Заключение вскрытия, что она ждала ребенка, он считал еще одним доводом.
Он вызвал Мэдж на скамью свидетелей, чтобы она рассказала о поездке в Мексику.
Ей не хотелось, но пришлось.
Он продемонстрировал суду даже пуму, которая выросла, но, поскольку никто за ней не ухаживал, была грязная и больная и все время пыталась его укусить.
Зрелище было жутковатое, и симпатий публики мне не прибавило, можете поверить.
Но что меня добило, окончательно, так это письмо, которое она написала перед тем, как вызвать то такси, и сунула в кассовую книгу, Чтобы я нашел его утром. Она о нем забыла.
Я его не видел, потому что заведение мы уже не открывали и я в кассовую книгу не заглядывал.
Это было самое влюбленное письмо на свете, но в нем речь шла и о том, как мы убили грека. На этом для меня все было кончено.
Суд шел три дня, и Кац сражался со всеми законами округа Лос-Анджелес, но судья рассказал им о том письме, и сразу всплыло, что мы убили грека.
Саккет заявил, что это и было мотивом.
Это и еще то, что я бешеный пес.
Кац даже не стал вызывать меня для дачи показаний.
Что я мог бы сказать?
Что я этого не делал, что у нас все наладилось, пропали проблемы, возникшие после убийства грека?
Они бы лопнули от смеха.
Присяжным хватило пяти минут.
Судья сказал, что я заслуживаю не больше жалости, чем любой другой бешеный пес.
Теперь я сижу в камере смертников и дописываю последние строки моей истории, чтобы на них мог взглянуть отец Макконел и подсказать мне, где и что нужно подправить: правописание и все такое.
Если я получу отсрочку, он сохранит мои записи у себя и подождет, что будет дальше.
Если меня помилуют, он все сожжет, а из того, что я им рассказал, никто никогда не узнает, было это убийство или нет.
Но если меня повесят, отец Макконел заберет бумаги и посмотрит, не найдется ли желающих их издать.
Не будет никакой отсрочки, никакого помилования, я знаю.
Я никогда себя не обманывал.
Думайте что хотите, мне все равно, но надежда-то остается.
Я ни в чем не сознался – это во-первых.
От кого-то я слышал, что, пока не признаетесь, вас не повесят.
Не знаю.
Если не подведет отец Макконел, то от меня никто ничего не узнает.
Вдруг я получу помилование.
Я начинаю нервничать и думаю о Коре.
Как вы считаете, она знает, что я этого не хотел?
После того, что мы сказали друг другу в воде, она должна была это знать.
Как все страшно, если однажды вы свяжетесь с убийством.
Может быть, в последний миг у нее мелькнула мысль, что я все-таки это сделал.
И поэтому я надеюсь, что после этой жизни у меня все же будет другая.
Отец Макконел говорит, что будет и я ее увижу.
Я хочу, чтобы она знала – все было так, как мы договорились, я этого не делал.
Что в ней, собственно, было такого, что я не могу без нее?
Не знаю.
Она хотела и добивалась.
Стремилась к цели... стремилась, используя все возможные средства.
Не знаю, почему она испытывала ко мне такое чувство, если видела меня насквозь.
Много раз она говорила мне, что я ни на что не годен.
Я, собственно, никогда ничего не хотел, только ее.
Но это очень много.
Думаю, что многие женщины не стоят и того.
В седьмой камере сидит парень, который убил своего брата, а теперь твердит, что на самом деле это сделал не он, а его подсознание.