Лекарь потянул за вторую.
— А-а-а... — выдохнул Буш. Лицо его покрылось потом.
— Почти свободны, — заключил лекарь.
— Ваш друг скоро поправится.
Сейчас мы его опять забинтуем.
Так.
Так.
— Ловкими короткими пальцами он перевязал обрубок, надел на место корзинку и прикрыл одеялом.
— Спасибо, господа, — сказал он, вставая и обтирая руки одна о другую.
— Я зайду утром. — И вышел.
— Может, вам лучше сесть, сэр? — Голос Брауна доносился как бы издалека. Комната плыла. Хорнблауэр сел.
Туман перед глазами начал рассеиваться. Хорнблауэр увидел, что Буш, откинувшись на подушку, пытается улыбнуться, а честное лицо Брауна выражает крайнюю озабоченность.
— Ужас как вы выглядели, сэр.
Небось проголодались, сэр, еще бы, не ели с самого утра.
Браун тактично приписал его обморок голоду, а не постыдной боязни ран и страданий.
— Похоже, ужин несут, — прохрипел с носилок Буш, словно тоже участвовал в заговоре.
Звеня шпорами, вошел сержант, за ним две служанки с подносами.
Не поднимая глаз, женщины накрыли на стол, и так же с опущенными глазами вышли. Впрочем, когда Браун многозначительно кашлянул, одна легонько улыбнулась, но сержант уже сердито замахал рукой.
Обозрев напоследок комнату, он захлопнул дверь и загремел ключами в запорах.
— Суп, — сказал Хорнблауэр, заглядывая в супницу, от которой поднимался дразнящий дымок.
— А тут, я полагаю, тушеное мясо.
Подтверждалась его догадка, что французы питаются исключительно супом и тушеным мясом — вульгарному мифу о лягушках и улитках он не доверял.
— Бульона поедите, Буш? — спросил он, стараясь за доверчивостью скрыть накатившее отчаяние.
— Бокал вина?
Наклейки нет, но будем надеяться на лучшее.
— Небось их поносный кларет, — проворчал Буш.
За восемнадцать лет войны с Францией большинство англичан уверилось, что пить можно только портвейн, херес и мадеру, а французы употребляют исключительно кларет, от которого у человека непривычного расстраивается желудок.
— Посмотрим, — сказал Хорнблауэр бодро.
— Давайте сперва немного вас приподнимем.
Он подсунул руки под плечи Бушу, потянул на себя и беспомощно огляделся. К счастью, Браун уже снял с постели подушку. Вдвоем они устроили Буша полусидя-полулежа и подвязали ему салфетку, Хорнблауэр принес тарелку супа и кусок хлеба.
— М-м, — сказал Буш, пробуя.
— Могло быть хуже.
Прошу вас, сэр, ешьте, пока не остыло.
Браун придвинул к столу стул и вытянулся за спинкой по стойке «смирно»: хотя прибора было два, сразу стало ясно, как далек он от мысли сесть с капитаном.
— Еще супа, Браун, — сказал Буш.
— И вина, пожалуйста.
Тушеная говядина оказалась превосходной даже на вкус человека, привыкшего, что мясо надо жевать.
— Лопни моя селезенка, — объявил Буш.
— А тушеного мяса мне можно, сэр?
Что-то я с дороги проголодался.
Хорнблауэр задумался.
Когда человека лихорадит, ему лучше есть поменьше, но признаков лихорадки он не видел. К тому же, Бушу надо оправляться после потери крови.
Все решило голодное выражение на лице лейтенанта,
— Немного вам не повредит, — сказал Хорнблауэр.
— Браун, передай мистеру Бушу тарелку.
На «Сатерленде» кормили однообразно, в Росасе — скудно. Теперь они вкусно поели, выпили хорошего вина, обогрелись и даже немного разговорились.
Однако ни один не мог преодолеть некую невидимую преграду.
Аура могущества, окружающая капитана на линейном корабле, сохранялась и после гибели корабля, мало того, беседе препятствовала та дистанция, которую всегда сохранял Хорнблауэр.
А для Брауна первый лейтенант был почти так же недосягаемо высок, как и капитан, в присутствии офицеров он испытывал благоговейный ужас, хотя личина старого слуги помогала преодолеть неловкость.
Хорнблауэр доедал сыр. Наступил момент, которого Браун страшился.