— Ну, Браун, — сказал Хорнблауэр, вставая. — Сядь и поешь, пока не остыло.
Семнадцать из своих двадцати восьми лет Браун служил Его Британскому Величеству на Его Величества флоте, и за эти годы пользовался за едой исключительно ножом и пальцами, он ни разу не ел с фарфоровой тарелки, никогда не пил из бокала.
Он запаниковал — ему казалось, что офицеры вылупили на него огромные, как плошки, глаза. Он нервно схватил ложку и приступил к незнакомой задаче.
Хорнблауэр внезапно увидел его смущение так, словно заглянул внутрь.
У Брауна железные мускулы и нервы, которым Хорнблауэр нередко завидовал, в бою он храбр той храбростью, какая Хорнблауэру и не снилась.
Он умеет вязать узлы и сплесни, брать рифы, убирать паруса, править, бросать лот и грести — все это много лучше, чем его капитан.
Он, не задумываясь, полез бы на мачту ночью, в ревущий шторм, однако при виде ножа и вилки руки его задрожали.
Хорнблауэр подумал, что Гиббон смог бы афористично вывести мораль в двух ярких антитезах.
Унижение никому не идет на пользу — Хорнблауэр отлично знал это по себе.
Он взял стул, поставил возле носилок, сел лицом к Бушу и постарался вовлечь его в разговор. За спиной ложка скребла по фарфору.
— Переберетесь в постель? — спросил он первое, что пришло в голову.
— Нет, сэр, спасибо, — ответил Буш.
— Я уже две недели сплю на носилках.
Мне тут удобно сэр, да и больно было бы перебираться, даже если бы... если...
Бушу не хватало слов выразить безусловную решимость не ложиться вместо капитана в единственную кровать.
— Зачем мы едем в Париж, сэр? — спросил он.
— Бог его знает, — отвечал Хорнблауэр.
— Думаю, Бони хочет о чем-то нас порасспросить.
Вопроса он ждал и ответ приготовил несколько часов назад: Бушу в его состоянии лучше не знать о предстоящем расстреле.
— Много ему будет проку от наших ответов, — сказал Буш мрачно.
— Может, пригласит нас в Тюильри выпить чайку с Марией-Луизой.
— Может, — согласился Хорнблауэр.
— А может, решил поучиться у вас навигации.
Я слышал, он в математике слабоват.
Буш улыбнулся.
Считал он туго, и простейшая задачка из сферической тригонометрии оборачивалась него пыткой.
Чутким слухом Хорнблауэр уловил, как скрипнул под Брауном стул — видимо, трапеза продвигалась успешно.
— Налей себе вина, Браун, — сказал Хорнблауэр, не оборачиваясь.
На столе оставалась непочатая бутылка и еще немного в другой.
Сейчас можно проверить, как у Брауна с тягой к спиртному.
Хорнблауэр упорно не поворачивался к нему лицом и кое-как поддерживал затухающий разговор.
Пятью минутами позже стул под Брауном скрипнул более определенно, и Хорнблауэр обернулся.
— Поел, Браун?
— Так точно, сэр.
Отличный ужин.
Супница и судок опустели, от хлеба осталась одна горбушка, от сыра — последний ломтик.
Однако в бутылке убыло всего на треть — Браун удовольствовался от силы полбутылкой. По тому, что он выпил не больше и не меньше, можно заключить, что он не пьяница.
— Тогда дерни звонок.
Вдалеке зазвенело, потом в двери повернулся ключ, вошел сержант с двумя служанками: женщины принялись убирать со стола, сержант присматривал.
— Надо раздобыть тебе какую-нибудь постель, Браун, — сказал Хорнблауэр.
— Я могу спать на полу, сэр.
— Нет, не можешь.
Молодым офицером Хорнблауэру случалось спать на голых палубных досках, и он помнил, как это неудобно.
— Моему слуге нужна постель, — обратился он к сержанту.
— На полу поспит, — отозвался тот.
— Ничего подобного.
Найдите ему постель.
Хорнблауэр к собственному удивлению обнаружил, что бойко объясняется по-французски. Сообразительность помогала максимально использовать небольшой набор выражений, цепкая память хранила все когда-либо слышанные слова — при необходимости они сами оказывались на языке.
Сержант пожал плечами и грубо повернулся спиной.
— Завтра утром я доложу полковнику Кайяру о вашей наглости, — сказал Хорнблауэр в сердцах.