Выйдите, — произнес доктор резко.
— Я поговорю с полковником, — сказал Хорнблауэр.
Он проскользнул мимо сержанта, который запоздало попытался преградить ему путь, выбежал в коридор и дальше во двор гостиницы, где стояла карета.
Лошадей уже запрягли, чуть дальше седлали своих скакунов жандармы.
Полковник Кайяр в синем с красном мундире, начищенных сапогах и с подпрыгивающим при ходьбе орденом Почетного Легиона как раз пересекал двор.
— Сударь, — обратился к нему Хорнблауэр.
— Что такое?
— Лейтенанта Буша везти нельзя.
Рана тяжелая, и приближается кризис.
Ломанные французские слова несвязно слетали с языка.
— Я не нарушу приказ, — сказал Кайяр.
Глаза его были холодны, рот сжат.
— Вам не приказано его убивать.
— Мне приказано доставить его в Париж как можно быстрее.
Мы тронемся через пять минут.
— Но, сударь... Неужели нельзя подождать хотя бы день...
— Даже пираты должны знать, что приказы выполняются неукоснительно.
— Я протестую против этих приказов во имя человечности...
Фраза получилась мелодраматическая, но мелодраматической была и сама минута, к тому же из-за плохого знания французского Хорнблауэру не приходилось выбирать слова.
Ушей его достиг сочувственный шепот, и, обернувшись, он увидел двух служанок в фартуках и хозяина — они слышали разговор и явно не одобряли Кайяра.
Они поспешили укрыться на кухне, стоило тому бросить на них яростный взгляд, но Хорнблауэру на минуту приоткрылось, как смотрит простонародье на имперскую жестокость.
— Сержант, — распорядился Кайяр, — поместите пленных в карету.
Противиться было бессмысленно.
Жандармы вынесли носилки с Бушем и поставили их в карету. Хорнблауэр и Браун бегали вокруг, следя, чтоб не трясли без надобности.
Лекарь торопливо дописывал что-то на листке, который вручил Хорнблауэру его росасский коллега.
Служанка, стуча башмаками, выскочила во двор с дымящимся подносом, который передала Хорнблауэру в открытое окно.
На подносе был хлеб и три чашки с черной бурдой — позже Хорнблауэр узнал, что такой в блокадной Франции кофе.
Вкусом она напоминала отвар из сухарей, который Хорнблауэру случалось пить на борту в долгих плаваньях без захода в порт, однако была горячая и бодрила.
— Сахара у нас нет, — сказала служанка виновато.
— Неважно, — отвечал Хорнблауэр, жадно прихлебывая.
— Какая жалость, что бедненького раненого офицера увозят, — продолжила девушка.
— Эти войны вообще такие ужасные.
У нее был курносый носик, большой рот и большие карие глаза — никто бы не назвал ее хорошенькой, но сочувствие в ее голосе растрогало бы любого арестанта.
Браун приподнял Буша за плечи и поднес чашку к его губам.
Тот два раза глотнул и отвернулся.
Карета вздрогнула — кучер и жандарм влезли на козлы.
— Эй, отойди! — заорал сержант.
Карета дернулась и покатилась по дороге, копыта зацокали по булыжникам. Последнее, что Хорнблауэр увидел, было отчаянное лицо служанки, когда та увидела карету, уезжающую вместе с подносом.
Судя по тому, как мотало карету, дорога была плохая, на одном ухабе Буш с шумом потянул воздух.
Раздувшемуся, воспаленному обрубку тряска, должно быть, причиняла нестерпимую боль.
Хорнблауэр подсел и взял Буша за руку.
— Не тревожьтесь, сэр, — сказал Буш, — я в порядке.
Карету опять тряхнуло, Буш сильнее сжал его руку.
— Мне очень жаль, Буш, — вот и все, что Хорнблауэр мог сказать: капитану трудно говорить с лейтенантом о таких личных вещах, как жалость и сопереживание.
— Мы тут ничего не можем поделать, — сказал Буш, пытаясь изобразить улыбку.
Полнейшее бессилие угнетало больше всего.
Хорнблауэр обнаружил, что ему нечего говорить, нечего делать.
Пахнущая кожей внутренность кареты давила на него. Он с ужасом осознал, что им предстоит провести в этой тряской тюрьме еще дней двадцать.
Он начал беспокоиться, и, наверно, состояние это передалось Бушу — тот мягко отнял руку и повернулся на подушку, чтобы капитан мог хотя бы шевелиться в тесном пространстве кареты.
Иногда за окном проглядывало море, с другой стороны тянулись Пиренеи.