С налету Росас не взять.
Десятка два часовых, подобно самому Хорнблауэру, расхаживали по стене, напротив высились массивные ворота с крытой галереей, на которой укрывались еще человек сто, готовые отразить атаку, если ее не заметят первые двадцать.
Во дворе под стеной маршировало пехотное подразделение — до Хорнблауэра отчетливо долетали итальянские команды.
Бонапарт завоевывает Каталонию силами своих сателлитов — здесь воюют итальянцы, неаполитанцы, немцы, швейцарцы, поляки.
Мундиры на солдатах — не лучше, чем их строй — лохмотья, да и те разномастные — белые, серые, коричневые, в зависимости от того, что нашлось на складе.
К тому же они голодают, бедолаги.
Из пяти-шести тысяч расквартированных в Росасе солдат этот полк единственный занят строевой подготовкой — остальные рыщут по окрестностям в поисках пропитания, Бонапарт не намерен кормить людей, чьими руками завоевывает мир, равно как и платит от случая к случаю, с опозданием годика этак на два.
Хорнблауэр дивился, как эта прогнившая империя еще не рухнула. Вероятно, потому, что ее соперники, эти европейские короли и князьки, являют собой полнейшее ничтожество.
В эту самую минуту на другом конце Пиренейского полуострова ей преградил путь настоящий военачальник с армией, которая знает, что такое дисциплина.
Это противостояние решит судьбу Европы.
Хорнблауэр не сомневался, что победят красные мундиры Веллингтона — он был бы в этом уверен, даже не будь Веллингтон братом обожаемой леди Барбары.
Тут он пожал плечами.
Даже Веллингтон не победит Французскую Империю так быстро, чтоб спасти его от суда и расстрела.
Мало того, время, отпущенное ему для прогулки, истекало.
Следующий пункт его небогатой программы — посетить раненых в каземате, потом — пленных в здании склада. Комендант любезно разрешил ему проводить там и там по десять минут, после чего его вновь запирали — читать и перечитывать пяток книг (больше в Росасе не нашлось), или ходить взад-вперед по комнате, три шага туда, три шага обратно, или лежать на кровати ничком, думая о Марии, о ребенке, который родится под Новый год. И еще мучительнее — о леди Барбаре.
II.
Хорнблауэр проснулся ночью и с минуту гадал, что же его разбудило.
Потом звук повторился, и он понял.
То был глухой артиллерийский раскат. Стреляли пушки с крепостного вала над его комнатой.
Он рывком сел — сердце отчаянно колотилось — и еще не коснулся ступнями пола, как вся крепость пришла в движение.
Над головой палили пушки.
Где-то далеко, вне крепости, тоже звучала канонада — сотни выстрелов сливались в многоголосом хоре. В небе вспыхивали зарницы, их слабые отсветы проникали в комнату сквозь зарешеченное окно.
Сразу за дверью били барабаны и гудели горны, призывая гарнизон к оружию. Во дворе стучали по булыжнику кованые сапоги.
Чудовищная канонада могла означать только одно: под покровом тьмы в бухту проскользнула эскадра и теперь бортовыми залпами разносит стоящие на якоре корабли.
В полумиле от него разыгрывается величайшее морское сражение, а он не видит — это сводило его с ума.
Он попробовал было зажечь свечу.
Дрожащие пальцы не справились с кремнем и огнивом — он бросил трутницу на пол, нашарил в темноте и надел сюртук, штаны, башмаки, и тут же яростно заколотил в дверь.
Он знал, что часовой за дверью — итальянец, сам же он по-итальянски не говорил, только бегло по-испански и чуть-чуть по-французски.
— Officier!
Officier! — кричал Хорнблауэр. Наконец он услышал, как часовой зовет сержанта, а затем и различил унтер-офицерскую поступь.
Лязг и топот во дворе уже стихли.
— Что вам нужно? — спросил сержант. По крайней мере, так Хорнблауэр догадался — слов он не понял.
— Officier!
Officier! — не унимался Хорнблауэр, продолжая молотить по тяжелой двери.
Залпы гремели без перерыва.
Хорнблауэр что есть силы лупил кулаками в дверь, пока не услышал, как в замке повернулся ключ.
Дверь распахнулась, свет фонаря ослепил Хорнблауэра, он заморгал.
Перед дверью стояли часовой, сержант и молодой субалтерн в ладном белом мундире.
— Кес-ке мсье дезир? — спросил офицер. По крайней мере, он говорил по-французски, хотя и весьма посредственно.
— Я хочу видеть! — Хорнблауэр с трудом подбирал слова.
— Я хочу видеть сражение!
Выпустите меня на крепостной вал!
Молодой офицер нехотя помотал головой: как и остальные, он сочувствовал английскому капитану, говорят, того скоро отвезут в Париж и расстреляют.
— Это запрещено, — сказал он.
— Я не сбегу. — От волнения у Хорнблауэра развязался язык.
— Даю слово чести... клянусь!
Пойдите со мной, только выпустите меня!
Я хочу видеть!
Офицер заколебался.
— Я не могу оставить свой пост, — сказал он.