Они научились различать покрытый снегом берег за ярд или больше и держаться на расстоянии.
Всякий раз берег помогал им определить направление течения относительно ветра, после чего, если в фарватере не было камней, можно было приналечь на весла, не опасаясь, что сядут на мель.
Снег почти перестал, и те хлопья, что летели по ветру, очевидно, сдувало с берега.
Теплее не стало: лодка обмерзла уже целиком, доски стали скользкими, только под ступнями оставалась проталина.
За десять минут они покрыли не меньше мили.
Хорнблауэр не знал, сколько времени они в лодке. Но ясно, что пока вся местность покрыта снегом, их не нагонят, а чем длиннее окажется этот замечательный отрезок реки, тем в большей безопасности они будут.
Он приналег на весло. Браун отвечал гребком на гребок.
— Пороги впереди, — сказал Буш через какое-то время.
Перестав грести, Хорнблауэр услышал далеко впереди знакомый шум бегущей по камням воды, предыдущий отрезок пути был слишком хорош, чтобы тянуться долго, сейчас их снова понесет, мотая и раскачивая.
— Браун, приготовься отталкивать по левому борту, — приказал он.
— Есть, сэр.
Хорнблауэр сидел с веслом наготове; вода за бортом была черная и маслянистая.
Лодка вильнула.
Течение увлекало ее вбок, и Хорнблауэр решил, что это хорошо: там, куда устремляется основная масса воды, больше вероятность проскочить порог.
Грохот усиливался.
Хорнблауэр встал, чтобы взглянуть вперед. — Господи! — выдохнул он.
Слишком поздно уловил он разницу в звуке.
Перед ними были не перекаты, вроде пройденных, но нечто гораздо худшее.
Перед ними была запруда — возможно, естественная преграда, у которой застревали камни, или некое искусственное сооружение.
Обо всем этом Хорнблауэр думал, когда их уже вынесло на гребень.
По всей длине вода переливалась через запруду, маслянистая на перегибе, и устремлялась к пенному хаосу внизу.
Лодку увлекало в мощную широкую воронку, она ужасающе накренилась и пулей понеслась под уклон.
Вода, в которую они врезались, была плотная, как кирпичная стена.
Водопад еще гремел у Хорнблауэра в ушах, мысли еще неслись лихорадочно, а вода уже сомкнулась над ним.
Его тащило по каменистому дну, он не мог ничего поделать.
Легкие разрывались.
Это была смерть.
На мгновение голова оказалась над водой — он вдохнул, воздух обжег горло, и тут его снова поволокло вниз, на каменистое дно, грудь разрывалась невыносимо.
Еще глоток воздуха — дышать было больнее, чем задыхаться.
На поверхность, опять на дно — голова шла кругом, в ушах гудело.
Его тащило по подводным камням с грохотом, какого он не слышал ни в одну грозу.
Еще глоток воздуха — он ждал его почти со страхом, но заставил себя вдохнуть — казалось, легче не делать этого, легче сдаться на милость раздирающей грудь боли.
Опять на дно, к грохоту и мучениям.
Мысли проносились четко и ясно — он понимал, что с ним происходит.
Он попал в воронку за плотиной, его выбросило на поверхность дальше по течению, увлекло возвратным потоком, опять потащило на дно, выбросило наружу, подарив возможность вдохнуть, и доволокло обратно.
Теперь он был готов, когда его следующий раз вынесет на поверхность, отплыть вбок — он едва успел сделать несколько движений руками, а его уже вновь дотащило вниз.
На этот раз боль в груди была еще невыносимее, и к ней прибавилась другая — боль в коченеющих руках и ногах.
Потребовалась вся сила воли, чтоб в следующий раз снова вдохнуть и, жалко барахтаясь, проплыть чуть-чуть вбок.
Его снова потащило вниз, на этот раз он был готов умереть, хотел умереть, лишь бы унялась боль.
Под руку попалась сломанная доска с торчащими гвоздями — наверно, останки разбитой лодки раз за разом, бесконечно, крутятся вместе с ним в водовороте.
Тут решимость на мгновение вернулась.
Его вынесло на поверхность, он глотнул воздуха и поплыл, с ужасом ожидая, когда его снова потащит вниз.
Удивительное дело — он успел вдохнуть второй раз, третий.
Теперь он хотел жить — так упоительны были эти, не причиняющие боли, вдохи.
Только он очень устал и очень хотел спать.
Он встал на дно, упал — ноги не держали — заплескал в испуге, на четвереньках выбираясь из воды.
Встав, сделал два шага и повалился лицом в снег, ногами в бушующую воду.
Поднял его человеческий голос, звучавший, казалось, в самом ухе.
Подняв лицо, он увидел еле различимую фигуру в ярде или двух, которая голосом Брауна орала:
— Эй!