Его не согрел даже бокал вина: рука, которую он держал у Буша на плече, дрожала, как лист.
— Вам надо переодеться в сухое, — сказал хозяин.
— Если позволите...
Вошли дворецкий с Мари, неся одежду и одеяла.
— Прекрасно! — воскликнул хозяин.
— Феликс, помоги господам.
Идем, дорогая.
Пока Хорнблауэр и Браун раздевали и насухо вытирали Буша, дворецкий согревал у огня шелковую ночную рубашку.
— Думал, я уже никогда не согреюсь, — сказал Буш, когда голова его появилась над воротом.
— А вы, сэр?
Зря вы обо мне беспокоитесь.
Может, вы лучше переоденетесь сами?
Я себя прекрасно чувствую.
— Сперва мы устроим вас поудобнее, — сказал Хорнблауэр.
Была противоестественная радость в том, чтобы заниматься Бушем, отрешась от себя.
— Ну-ка посмотрим на вашу ногу.
Зашитая культя выглядела на редкость здоровой.
Хорнблауэр потрогал — ни намека на воспаление, из рубцов не сочится гной.
Феликс протянул материю для перевязки. Пока Хорнблауэр заматывал обрубок, Браун накинул на Буша одеяло.
— Подымай, Браун.
Мы отнесем его в постель.
В холле они остановились, не зная, куда идти. Слева открылась дверь и вошла Мари.
— Сюда. — Она говорила резким контральто.
— Раненому я велела постелить на первом этаже.
Я подумала, так будет удобнее.
Старая служанка только что вынула из постели грелку на длинной рукоятке, другая укладывала под одеяло грелки с горячей водой.
Хорнблауэра восхитила заботливая предусмотрительность Мари.
Укладывая Буша в постель, он пытался выразить по-французски свою благодарность.
— Господи, как же хорошо, спасибо, сэр, — сказал Буш.
Они оставили ему горящую свечу и вышли. Теперь Хорнблауэр хотел одного — побыстрее снять мокрую одежду перед жарко пышущим очагом.
Он вытерся теплым полотенцем и натянул теплую шерстяную сорочку; согревая перед огнем голые ноги, выпил еще вина.
Усталость и холод отпустили, на смену им пришла восторженная, пьянящая легкость.
Феликс, согнувшись, держал штаны — Хорнблауэр шагнул в них. Феликс заправил ему сорочку в штаны, застегнул пуговицы. Хорнблауэр не сопротивлялся... Последний раз штаны на него надевали в детстве, но сейчас это казалось как нельзя более естественным.
Феликс опустился на колени, чтоб надеть ему носки и башмаки, встал, чтоб застегнуть брошку на галстуке, помог с жилетом и сюртуком.
— Мсье граф и мадам виконтесса ждут господина в гостиной, — сказал Феликс. Удивительно, как он без малейшего намека понял, что Браун принадлежит к низшему сословию.
Это было видно даже по той одежде, которую он Брауну принес.
— Располагайся поудобнее, Браун, — сказал Хорнблауэр.
— Есть, сэр, — отозвался Браун, вытягиваясь по стойке «смирно». Черные всклокоченные волосы стояли копной — гребень был один, и причесаться успел только Хорнблауэр.
Он зашел взглянуть на Буша. Тот уже спал, хрипло дыша ртом.
Похоже, купание и холод ему не повредили — двадцать пять лет в море закалили его могучее тело.
Хорнблауэр задул свечу, тихонько прикрыл дверь, и сделал дворецкому знак идти вперед.
В дверях гостиной Феликс спросил, как его объявить — со странным удовольствием Хорнблауэр услышал, как Феликс коверкает его имя и фамилию.
Хоть в этом безупречный дворецкий оказался простым смертным. Хозяева сидели у огня в дальнем конце гостиной. Граф встал.
— Сожалею, — сказал он, — что не расслышал имени, которое назвал мой мажордом.
— Капитан Горацио Хорнблауэр корабля Его Британского Величества «Сатерленд», — сказал Хорнблауэр.
— Чрезвычайно рад познакомиться, капитан, — сказал граф, избегая трудных в произношении слов с легкостью естественной в представителе старого режима.
— Меня зовут Люсьен Антуан де Лядон, граф де Грасай.
Они обменялись поклонами.
— Позвольте представить вас моей невестке.
Мадам виконтесса де Грасай.