— Прошу вас, капитан, — сказал он, — носите его ради меня. Мне это доставит радость. Хорнблауэр нехотя согласился.
Много раз после этого совесть укоряла его, что он соблазнил невестку своего спасителя, а разговор, который произошел у них вечером того же дня с глазу на глаз, еще усилил чувство вины. Они сидели в гостиной.
— Теперь, когда ваше пребывание у нас близится к концу, — сказал граф, — я понимаю, как сильно мне будет вас недоставать.
Ваше общество приносило мне величайшую радость.
— Не думаю, чтобы она сравнилась с признательностью, которую я к вам испытываю, — сказал Хорнблауэр.
Граф отмахнулся от благодарностей, которые Хорнблауэр так неловко попытался выразить.
— Некоторое время назад мы упомянули окончание войны.
Возможно, когда-нибудь она кончится, и, хотя я стар, не исключено, что я до этого доживу.
Вспомните ли вы тогда меня, и этот домик на берегу Луары?
— Конечно, сударь, — сказал Хорнблауэр с чувством.
— Я не смогу забыть.
Он оглядел знакомую гостиную, серебряные канделябры, старинную обстановку в стиле Людовика Шестнадцатого, худощавую фигуру графа в синем фраке.
— Я никогда не забуду, вас, сударь, — повторил Хорнблауэр.
— Три моих сына погибли молодыми, — сказал граф.
— Они были еще мальчики, и, возможно, вырасти они, я не мог бы ими гордиться.
Однако, уходя служить Бонапарту, они уже смотрели на меня как на отжившего свой век реакционера, чье мнение можно выслушать и тут же забыть.
Возможно, переживи они войну, мы сумели бы поладить.
Но их нет, и я последний Лядон.
Я одинок, капитан, одинок при нынешнем режиме, но боюсь, когда Бонапарт падет и к власти придут реакционеры, я буду все так же одинок.
Но этой зимой мне не было одиноко, капитан.
Хорнблауэр всей душой тянулся к худощавому пожилому человеку с морщинистым лицом, который сидел напротив него в удобном кресле.
— Но довольно обо мне, — продолжил граф, — я собирался сообщить вам последние новости, и все очень важные.
Вчерашний салют, как мы и полагали, был дан в честь рождения у Бонапарта наследника.
Теперь есть король Римский, как называет его Бонапарт, опора имперского трона.
Будет ли он и впрямь опорой, сомневаюсь — многие бонапартисты, полагаю, не желали бы сохранения власти в руках исключительно этой династии.
А падение Голландии несомненно — произошли настоящие бои между войсками Луи Бонапарта и Наполеона Бонапарта из-за спора об ужесточении таможенных правил.
Франция распространилась до Балтики — Гамбург и Любек французские города, подобно Амстердаму, Триесту и Ливорно.
Хорнблауэр вспомнил карикатуры в английских газетах: Бонапарт в виде лягушки, которая раздувается, надеясь превратиться в вола.
— Я считаю это признаком слабости, — сказал граф.
— Может быть, вы со мной не согласны?
Согласны?
Рад, что мои подозрения находят поддержку.
Мало того: будет война Россией.
Войска уже перебрасывают на восток, и декрет о новом призыве в армию опубликован одновременно с провозглашением короля Римского.
Скоро в стране будет разбойничать еще больше уклоняющихся от воинской повинности молодых людей.
Возможно, схлестнувшись с Россией, Бонапарт обнаружит, что начал рубить дерево не по себе.
— Возможно, так, — сказал Хорнблауэр.
Сам он был невысокого мнения о русских как о солдатах.
— А вот еще более важные новости, — продолжил граф.
— Наконец опубликовано сообщение о португальской армии.
Оно передано из Альмейды.
Хорнблауэру потребовалась секунда или две, чтобы осознать, что это подразумевает. Постепенно истина забрезжила перед ним вместе со всеми бесконечными следствиями.
— Это значит, — сказал граф, — что ваш Веллингтон разбил Массену.
Попытка завоевать Португалию провалилась, и вся испанская кампания вновь в состоянии неопределенности.
На краю империи Бонапарта открылась незаживающая рана, которая тянет из нее силы — а чего это будет стоить бедной Франции, я не берусь даже вообразить.
Но, конечно, капитан, вы можете более уверенно судить о военной ситуации, и я беру на себя излишнюю смелость, отпуская замечания по этому поводу.
Однако, в отличие от меня, вы не имеете возможности оценить моральное воздействие этих известий.
Веллингтон разбил Жюно, Виктора и Сульта.
Теперь он разбил Массену, величайшего из всех.
Лишь одного человека европейское общественное мнение может противопоставить ему как равного, и это Бонапарта, Для тирана плохо иметь соперника во славе.