Сколько лет мы прочили Бонапарту?
Двадцать?
Думаю, так.
Теперь, в тысяча восемьсот одиннадцатом, мы считаем по-иному.
Мы думаем, десять.
В тысяча восемьсот двенадцатом мы скажем пять.
Сам я не верю, что империя, как она есть, просуществует дольше тысяча восемьсот четырнадцатого года — скорость падения империй возрастает в геометрической прогрессии — и эту империю обрушит ваш Веллингтон.
— Искренне надеюсь, что вы правы, сударь, — сказал Хорнблауэр.
Граф не знал, какое беспокойство причиняет собеседнику, упоминая о Веллингтоне, не догадывался, что Хорнблауэр каждодневно мучается сомнениями, овдовела ли сестра Веллингтона, вспоминает ли хоть иногда леди Барбара Лейтон урожденная Велели, о флотском капитане, которого считают погибшим.
Успехи брата могут заслонить от нее все остальное и Хорнблауэр опасался, что к его возвращению она будет слишком высокой особой, чтоб обращать на него внимание.
Мысль эта раздражала.
Он пошел спать странно отрезвленный, прокручивая в голове множество самых разных мыслей — от возможного крушения французской империи, до того, как организовать побег по Луаре.
Лежа без сна, сильно заполночь, он услышал, как тихо отворяется дверь спальни; он напрягся от неприятного напоминания о постыдной интрижке, которую завел под гостеприимным кровом.
Тихо-тихо раздвинулся полог над кроватью, и сквозь полуприкрытые глаза он увидел в темноте склонившуюся над ним призрачную фигуру.
Нежная рука нашла его щеку и погладила, он не мог дольше притворяться спящим и сделал вид, что пробудился внезапно.
— Орацио, это Мари, — сказал ласковый голос.
— Да, — отвечал Хорнблауэр.
Он не знал, что говорить и что делать — он даже не знал, чего хочет.
Главное, что он сознавал: Мари нельзя было приходить к нему, рискуя, что их разоблачат, рискуя всем.
Чтобы выиграть время, он закрыл глаза, будто не до конца проснулся — рука с его щеки убралась.
Он выждал еще секунду или две, и с изумлением услышал легкое щелканье задвижки.
Он резко сел.
Мари ушла так же тихо, как появилась.
Хорнблауэр сидел в растерянности, но поделать ничего не мог.
Он не собирался рисковать, идя к Мари за объяснениями, он откинулся на подушку, чтобы все обдумать, и сон, непредсказуемый, как обычно, сморил его на середине размышлений. Он спал крепко и проснулся, только когда Браун принес утренний кофе.
Пол-утра он набирался духа для разговора, который обещал быть весьма щекотливым, только оторвавшись от последнего осмотра лодки с Брауном и Бушем, он поднялся к будуару Мари и постучал.
Она сказала «войдите», он вошел и остановился посреди комнаты, которая о стольком напоминала — золотые стулья с овальными спинками и розово-белой обивкой, окна, выходящие на залитую солнцем Луару, Мари с шитьем у окна.
Она молчала. — Я хотел пожелать вам доброго утра, — сказал он наконец.
— Доброе утро, — ответила Мари.
Она склонилась над шитьем — свет из окна озарял ее прекрасные волосы — и говорила, не поднимая глаз: —
«Доброе утро» — сегодня, «прощай» — завтра.
— Да, — сказал Хорнблауэр, не зная, что ответить.
— Если бы ты меня любил, — сказала Мари, — мне было бы больно тебя отпускать, надолго, может быть, навсегда.
Но ты меня не любишь, и я рада, что ты возвращаешься к жене и ребенку, к своим кораблям и сражениям.
Это то чего ты хочешь, и я рада, что это у тебя будет.
— Спасибо, — сказал Хорнблауэр.
Она не подняла головы.
— В таких, как ты, женщины легко влюбляются.
Не думаю, что я последняя.
Не думаю, что ты когда-нибудь кого-нибудь полюбишь или хотя бы поймешь, что это такое.
Хорнблауэр и по-английски не нашел бы, что ответить на эти два ошеломляющих заявления, на французском все был совершенно беспомощен.
Он пробормотал нечто невнятное.
— Прощайте, — сказала Мари.
— Прощайте, мадам, — отвечал Хорнблауэр покорно.
Щеки его горели, когда он вышел в холл второго этажа, и не столько от унижения.
Он понимал, что вел себя жалко, и что ему указали на дверь.
Но его озадачило в словах Мари другое.
Ему никогда не приходило в голову, что женщины легко в него влюбляются.
Мария — какое странное сходство имен, Мария и Мари — Мария любит его, он это знал и находил несколько утомительным.
Барбара предложила ему себя, но он не осмеливался верить, что она его любит — разве она не вышла за другого?