Суровая красота корабля, две желтые полосы по бортам, черные пушечные порты, вымпел на грот-мачте, матросы на палубе, красные мундиры пехотинцев, выкрики боцмана, подгоняющего зазевавшихся матросов — знакомые картины и звуки означали конец плену и бегству.
С «Триумфа» спустили шлюпку, и она, приплясывая на волнах, побежала к тендеру. Через борт перемахнул молоденький мичман — на боку кортик, лицо заносчивое и недоверчивое, за спиной четверо матросов с пистолетами и абордажными саблями.
— Что все это значит?
— Мичман оглядел палубу, пленников, которые терли заспанные глаза, одноногого штатского у румпеля и человека в королевском мундире с непокрытой головой.
— Обращайтесь ко мне «сэр», — рявкнул Хорнблауэр, как рявкал на мичманов с тех пор, как сделался лейтенантом.
Мичман посмотрел на мундир с золотым позументом и нашивками — явно перед ним капитан с более чем трехлетним стажем, да и говорит властно.
— Да, сэр, — отвечал мичман несколько оторопело,
— У румпеля лейтенант Буш.
Останетесь с матросами в его распоряжении, пока я поговорю с вашим капитаном.
— Есть, сэр, — отозвался мичман, вытягиваясь по стойке «смирно».
Шлюпка мигом доставила Хорнблауэра к «Триумфу» Старшина поднял четыре пальца, показывая, что прибыл капитан, но морские пехотинцы и фалрепные не встречали Хорнблауэра у борта — флот не может оказывать почести всяким самозванцам.
Однако Харди был на палубе — громадный, на голову выше остальных. При виде Хорнблауэра его мясистое лицо осветилось изумлением.
— Господи, и впрямь Хорнблауэр, — сказал Харди, шагая вперед с протянутой рукой.
— С возвращением, сэр.
Как вы здесь оказались, сэр?
Как отбили «Волшебницу»?
Как...
Харди хотел сказать «как вернулись с того света?», но такой вопрос припахивал бы невежливостью.
Хорнблауэр пожал протянутую руку и с удовольствием ощутил под ногами шканцы линейного корабля.
Он не мог говорить, то ли от полноты сердца, то ли просто от усталости, во всяком случае, на вопросы Харди он не ответил.
— Идемте ко мне в каюту, — любезно предложил Харди. Флегматик по натуре, он, тем не менее, способен был понять чужие затруднения.
В каюте, на обитом мягкими подушками рундуке, под портретом Нельсона в переборке, Хорнблауэр немного пришел в себя. Вокруг поскрипывала древесина, за большим кормовым окном колыхалось море.
Он рассказал о себе, вкратце, несколькими сжатыми фразами — Харди, сам немногословный, слушал внимательно, тянул себя за ус и кивал после каждой фразы.
— Атаке на Росас был посвящен целый «Вестник», — сказал он.
— Тело Лейтона привезли в Англию и похоронили в соборе Св. Павла.
У Хорнблауэра поплыло перед глазами, приветливое лицо и пышные усы Харди скрыл туман.
— Так он убит? — спросил Хорнблауэр.
— Умер от ран в Гибралтаре.
Значит, леди Барбара овдовела — овдовела шесть месяцев назад.
— Вы не слышали о моей жене? — спросил Хорнблауэр.
Харди, как ни мало интересовался женщинами, не удивился вопросу и не увидел его связи с предыдущим.
— Я читал, что правительство назначило ей содержание, когда пришло известие о... о вашей смерти.
— А больше ничего?
Она должна была родить.
— Не знаю.
Мы в море уже четыре месяца.
Хорнблауэр опустил голову.
Весть о гибели Лейтона окончательно выбила его из равновесия.
Он не знал, радоваться ему или печалиться.
Леди Барбара по-прежнему для него недоступна, и, возможно, вновь выйдет замуж.
— Ну, — сказал Харди.
— Позавтракаете?
— Буш и старшина моей гички на тендере, — сказал Хорнблауэр.
— Я прежде должен позаботиться о них.
XVI
Они завтракали, когда в каюту вошел мичман.
— С мачты заметили эскадру, сэр, — доложил он, обращаясь к Харди.
— Очень хорошо.
Мичман вышел, и Харди вновь повернулся к Хорнблауэру.
— Я должен доложить о вас его милости.