— Он еще командует? — изумился Хорнблауэр.
Он не ожидал, что правительство даст адмиралу лорду Гамбиру дослужить его три года главнокомандующим после губительного бездействия на Баскском рейде* [Джеймс, барон Гамбир (1756-1833) британский адмирал, не отмеченный особыми заслугами, командовал Ла-Маншским флотом в 1809 году, когда лорду Кохрейну было поручено сжечь французскую эскадру на Баскском рейде. Гамбир не оказал помощи в операции. Последующие обвинения Кохрейна заставили Гамбира просить суда, на котором он был оправдан.].
— Он спускает флаг в следующем месяце, — мрачно отвечал Харди (большинство офицеров мрачнели, говоря о Тоскливом Джимми).
— Трибунал оправдал его вчистую, так что его поневоле оставили до конца срока.
Тень смущения пробежала по лицу Харди — он упомянул о трибунале в присутствии человека, которому это испытание еще предстоит.
— Полагаю, ничего другого не оставалось, — ответил Хорнблауэр, думая о том же, что и его собрат. Захочет ли трибунал оправдать безвестного капитана?
Харди нарушил неловкое молчание.
— Подниметесь со мной на палубу? — спросил он.
Под ветром на горизонте возникла длинная колонна идущих в бейдевинд кораблей.
Они шли ровным строем, словно скованные цепью.
Ла-Маншский флот на маневрах — восемнадцать лет постоянных учений принесли ему безусловное превосходство над всеми флотами мира.
— «Виктория» впереди, — сказал Харди, передавая Хорнблауэру подзорную трубу.
— Сигнальный мичман!
«Триумф» — флагману.
Имею на борту...»
Пока Харди диктовал, Хорнблауэр смотрел в подзорную трубу.
Длинную-предлинную колонну возглавлял трехпалубник под адмиральским флагом на грот-мачте, широкие полосы по бортам сверкали на солнце.
Флагман Джервиса при Сан-Висенти, Худа в Средиземном море, Нельсона при Трафальгаре.
Теперь это флагман Тоскливого Джимми — так жестоко шутит судьба.
На сигнальном фале «Виктории» распустились флажки. Харди диктовал ответ.
— Адмирал приглашает вас к себе, сэр, — сказал он, закончив и поворачиваясь к Хорнблауэру.
— Надеюсь, вы сделаете мне честь, воспользовавшись моей гичкой?
Гичка «Триумфа» была покрашена лимонно-желтой краской с черной каймой, весла тоже; команда была в лимонных фуфайках с черными шейными платками.
Хорнблауэр садился на кормовое сиденье — рука еще ныла от крепкого пожатия Харди — и мрачно думал, что никогда не имел средств наряжать команду своей гички. Это было его больное место.
Харди, должно быть, богат — призовые деньги после Трафальгара и пенсион почетного полковника морской пехоты.
Лучше не сравнивать. Харди — баронет, богатый, прославленный, он сам — нищий, безвестный, в ожидании суда.
На борту «Виктории» его приветствовали честь по чести — морские пехотинцы взяли на караул, фалрепные в белых перчатках козыряли, боцманские дудки заливались свистом, капитан на шканцах с готовностью протянул руку — странно, ведь перед ним человек, которого вскорости будут судить.
— Я — Календер, капитан флота, — сказал он.
— Его милость в каюте и ждет вас.
Он повел Хорнблауэр вниз, на удивление приветливый.
— Я был первым на «Амазонке», — напомнил он, — когда вы служили на «Неустанном».
Помните меня?
— Да, — ответил Хорнблауэр.
Он не сказал этого сам, боясь, что его поставят на место.
— Как сейчас помню — Пелью тогда о вас рассказывал.
Что бы ни говорил о нем Пелью, это могло быть только хорошее. Именно его горячей поддержке Хорнблауэр был обязан своим повышением.
Со стороны Календера очень любезно было заговорить об этом в трудную для Хорнблауэра минуту.
Лорд Гамбир, в отличие от Харди, не позаботился о пышном убранстве каюты — самым заметным ее украшением была огромная Библия в окованном медью переплете. Сам Гамбир, насупленный, с отвислыми щеками, сидел под большим кормовым окном и диктовал писарю, который при появлении двух капитанов поспешно ретировался.
— Доложите пока устно, сэр, — велел адмирал.
Хорнблауэр набрал в грудь воздуха и начал.
Он вкратце обрисовал стратегическую ситуацию на момент, когда повел «Сатерленд» против французской эскадры у Росаса.
Самой битве он уделил лишь одно или два предложения — эти люди сражались сами и легко восполнят пропущенное.
Он рассказал, как изувеченные корабли дрейфовали в залив Росас, под пушки, и как подошли на веслах канонерские шлюпки.
— Сто семьдесят человек были убиты, — сказал Хорнблауэр.
— Сто сорок пять ранены, из них сорок четыре умерли до того, как я покинул Росас.
— Господи! — воскликнул Календер.
Его поразило не число умерших в госпитале — соотношение было вполне обычное — но общее количество потерь.
К моменту капитуляции из строя вышло больше половины команды.
— Томсон на «Леандре» потерял девяносто два человека из трехсот, милорд, — продолжил он.
Томсон сдал «Леандр» французскому линейному кораблю у Крита после обороны, заслужившей восторг всей Англии.