— Вот вашему старшине привалило, — хохотнул Календер.
— Вся доля нижней палубы достанется ему.
Это тоже было верно.
Браун получит четвертую часть платы за «Аэндорскую волшебницу».
Он сможет купить домик с землей или открыть свое дело.
— «Аэндорская волшебница» подождет, пока вы приготовите донесение, — объявил Гамбир.
— Я пришлю вам своего секретаря.
Капитан Календер предоставит вам каюту и все необходимое.
Надеюсь, вы пока погостите у меня — я отплываю в Портсмут на следующей неделе.
Так, я полагаю, будет удобнее всего.
Последние слова тактично намекали на то, что занимало мысли Хорнблауэра с самого его прибытия на флагман, и чего разговор еще ни разу не коснулся — на предстоящий трибунал по делу о капитуляции «Сатерленда».
До суда Хорнблауэр находится под арестом, и, согласно старой традиции, на это время поручается присмотру равного по званию офицера — о том, чтобы отослать его домой на «Аэндорской волшебнице», не может идти и речи.
— Да, милорд, — сказал Хорнблауэр.
Пусть Гамбир держится с ним любезно, пусть Календер открыто высказывает свое восхищение — при мысли о трибунале у Хорнблауэра комок подступил к горлу и во рту пересохло. Те же симптомы мешали ему диктовать донесение толковому молодому священнику, который вскоре явился в каюту, куда проводил Хорнблауэра Календер.
— «Оружье и мужей пою», — процитировал адмиральский секретарь после первых сбивчивых фраз Хорнблауэра — тот, естественно, начал с битвы у Росаса.
— Вы начинаете in media res, сэр, как пристало хорошему эпическому повествованию.
— Это официальное донесение, — буркнул Хорнблауэр — и продолжает мой последний рапорт адмиралу Лейтону.
Маленькая каюта позволяла сделать три шага вперед, три шага назад, и то согнувшись чуть не вдвое — какого-то несчастного лейтенанта выселили отсюда, чтобы освободить место Хорнблауэру.
На флагмане, даже на большой трехпалубной «Виктории», спрос на каюты всегда превышает предложение — надо разместить адмирала, капитана флота флаг-адъютанта, секретаря, капеллана и остальную свиту.
Хорнблауэр сел на двенадцатифунтовую пушку возле койки.
— Продолжайте, пожалуйста, — велел он. — Учитывая сложившуюся обстановку, я...
Наконец Хорнблауэр продиктовал последние слова — в третий раз за это утро он пересказывал свои приключения, и они потеряли в его глазах всякую прелесть.
Он был измотан до предела — примостившись на пушке, он уронил голову на грудь... и внезапно проснулся.
Он действительно задремал сидя.
— Вы устали, сэр, — сказал секретарь.
— Да.
Он заставил себя очнуться.
Секретарь смотрел на него сияющими от восторга глазами, прямо как на героя.
От этого Хорнблауэру сделалось неуютно.
— Если вы подпишите здесь, сэр, я запечатаю и надпишу.
Секретарь соскользнул со стула, Хорнблауэр взял перо и подмахнул документ, на основании которого решится его участь.
— Спасибо, сэр, — сказал секретарь, собирая бумаги.
Хорнблауэру было не до него.
Он ничком рухнул на койку, не думая, как это выглядит со стороны.
Его стремительно повлекло вниз, в темноту — он захрапел раньше, чем секретарь вышел, и не почувствовал касания одеяла, когда пять минут спустя секретарь на цыпочках вернулся его укрыть.
XVII
Что-то нестерпимо болезненное возвращало Хорнблауэра к жизни.
Он не хотел возвращаться.
Мучением было просыпаться, пыткой — отпускать ускользающее забытье.
Хорнблауэр цеплялся за последние остатки сна, тщетно пытаясь удержать, и, наконец, с сожалением отпустил.
Кто-то мягко тряс его за плечо. Он резко пришел в сознание, заворочался и увидел склонившегося над собой секретаря.
— Адмирал обедает через час, сэр, — сказал тот.
— Капитан Календер подумал, что вам нужно будет время приготовиться.
— Да, — отвечал Хорнблауэр ворчливо.
Он машинально потрогал щетину на подбородке.
— Да.
Секретарь стоял очень скованно, и Хорнблауэр взглянул на него с любопытством.
У секретаря было странное, напряженное лицо, за спиной он прятал газету.
— В чем дело? — спросил Хорнблауэр.
— Плохие вести для вас, сэр, — сказал секретарь.