— Какие вести?
Сердце у него упало.
Может быть, Гамбир передумал.
Может быть, его посадят под строгий арест, будут судить, приговорят и расстреляют.
Может быть...
— Я вспомнил, что читал об этом в «Морнинг Кроникл» три месяца назад, сэр, — сказал секретарь.
— Я показал газету его милости и капитану Календеру.
Они решили, что вам нужно прочесть как можно скорее.
Его милость сказал...
— Где читать? — спросил Хорнблауэр, протягивая руку за газетой.
— Плохие новости, сэр, — нерешительно повторил секретарь.
— Показывайте, черт вас побери.
Секретарь протянул газету, пальцем указывая абзац.
— Бог дал. Бог взял, — произнес он.
— Благословенно имя Господне.
Сообщение было кратко.
С прискорбием извещаем, что седьмого числа сего месяца скончалась от родов миссис Мария Хорнблауэр, вдова убитого Бонапартом капитана Горацио Хорнблауэра.
Горестное событие произошло на квартире миссис Хорнблауэр в Саутси, и, как нам сообщили, ребенок, прелестный мальчик, здоров.
Хорнблауэр перечитал дважды и начал читать в третий раз.
Мария умерла, Мария, нежная, любящая.
— Вы найдете утешение в молитве, сэр, — говорил секретарь, но Хорнблауэр его не слышал.
Марии нет.
Она умерла в родах. Учитывая, в каких обстоятельствах он сделал ей этого ребенка, он все равно что убийца.
Марии нет.
Никто, решительно никто не встретит его в Англии.
Мария стояла бы рядом на суде и не поверила бы в его вину, каков бы ни был вердикт.
Хорнблауэр вспомнил слезы на ее грубых красных щеках, когда она, прощаясь, обнимала его в последний раз.
Тогда его немного утомило это обязательное трогательное прощанье.
Теперь он свободен — осознание настигало его постепенно, как струя холодной воды в горячей ванне.
Это нечестно! Нечестно по отношению к Марии!
Он хотел свободы, но не такой же ценой!
Она заслужила его внимание, его доброту, заслужила своей преданностью, и он безропотно лелеял бы ее до конца жизни.
Сердце его разрывалось от жалости.
— Его милость просил передать, — сказал секретарь, — что глубоко скорбит о вашей утрате.
Он велел сказать, что не сочтет за обиду, если вы не пожелаете присоединиться к нему за обедом, но в тиши каюты обратитесь за утешением к религии.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
— Если я могу вам быть чем-нибудь полезен, сэр...
— Ничем.
Он сидел на краю койки, уронив голову на грудь. Секретарь переминался с ноги на ногу.
— Подите прочь, — сказал Хорнблауэр, не поднимая головы.
Он сидел долго, мысли мешались.
Была печаль, боль почти физическая, но усталость, волнение, недостаток сна мешали мыслить ясно.
Наконец он отчаянным усилием взял себя в руки.
Ему казалось, он задыхается в душной каюте, щетина и засохший пот раздражали невыносимо.
— Позовите моего слугу, — сказал он часовому у дверей.
Хорошо было сбрить грязную щетину, вымыться в холодной воде, переодеться в чистое.
Он вышел наверх, полной грудью вобрал бодрящий морской воздух.
Хорошо было ходить по палубе, взад-вперед, взад-вперед, между катками шканцевых карронад и рядом рымболтов в палубных досках, слышать привычные корабельные звуки, баюкающие усталый мозг.
Взад-вперед он ходил, взад-вперед, как ходил когда-то часами, на «Неустанном», на «Лидии», на «Сатерленде».
Никто ему не мешал — вахтенные офицеры собрались у другого борта и невзначай постреливали газами на человека, который только что узнал о смерти жены, который бежал из французского плена и теперь ждет трибунала, на капитана, который первый после Ферриса в Альхесирасе сдал неприятелю британский линейный корабль.