Когда-то у нас было самое талантливое правительство, теперь самое бездарное.
Ума не приложу, чего ради Кестлри с Канингом затеяли эту дуэль.
Она чуть нас не погубила.
Потом Гамбир с его Баскским рейдом.
Потом Кохрейн заварил кашу в Палате Лордов.
А вы не думаете о том, что могли бы пройти в Парламент?
Ладно, об этом мы успеем поговорить на Даунинг-стрит.
Пока довольно и того, что вы дали толпе повод покричать «ура!».
Мистер Фрир многое считал само собой разумеющимся — например, что Хорнблауэр всем сердцем на стороне правительства и сражался в заливе Росас или бежал из плена исключительно ради кучки дрожащих за свои кресла интриганов.
Хорнблауэру стало тоскливо.
Он сидел молча, вслушиваясь в перестук колес.
— От Е. Кэ. Вэ. толку мало, — говорил Фрир.
— Он не прогнал нас, когда стал регентом, но он нас недолюбливает — билль о регентстве ему, понимаете ли, пришелся не по душе* [Билль о регентстве сильно ограничивал права известного дурным поведением принца.].
Помните об этом, когда увидитесь с ним.
И, кстати, он падок на лесть.
Если вы внушите ему, что на успехи вас вдохновил пример Е. Кэ. Вэ и мистера Спенсера Персиваля* [Персиваль, Спенсер (1762-1812) — британский премьер-министр.], вы попадете в самое яблочко.
Это что?
Хорндин?
Форейтор натянул поводья у трактира, конюхи выбежали со свежими лошадьми.
— Шестьдесят миль от Лондона, — заметил мистер Фрир.
— Еле-еле успеваем.
Трактирные слуги наперебой расспрашивали форейтора, кучка зевак — загорелые дочерна селяне и бродячий лудильщик — присоединились к ним, во все глаза таращась на сверкающий мундир Хорнблауэра.
Кто-то выскочил из трактира — судя по красному носу, шелковому галстуку и кожаным гетрам — местный сквайр.
— Оправдали, сэр? — спросил он.
— Само собой, сэр, — мигом отозвался Фрир.
— Оправдали с величайшим почетом.
— Ура Хорнблауэру! — завопил лудильщик, подкидывая вверх шляпу.
Сквайр замахал руками и затопал от радости, селяне подхватили приветственный клич.
— Долой Бонапарта! — крикнул Фрир.
— Поехали.
— Какой искренний интерес к вашей персоне, — сказал Фрир минутой позже, — хотя, естественно, на портсмутской дороге он живее всего.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
— Помню, — продолжал Фрир, — как толпа требовала, чтоб Веллингтона повесили, пытали и четвертовали — это после Синтры.
Я тогда думал, нам крышка.
Но так обернулось, что нас выручил его трибунал, как теперь ваш.
Помните Синтру?
— Я командовал тогда фрегатом в Тихом океане, — коротко отвечал Хорнблауэр.
Он чувствовал легкую досаду. Оказалось что ему равно неприятны восторги лудильщиков и лесть царедворцев.
— Все равно к лучшему, что Лейтона ранило в Росасе, — говорил Фрир.
— Не то чтоб я желал ему зла, но это ослабило их шайку.
Тут или они, или мы.
У его дружков на круг выходит двадцать голосов.
Я слышал, вы знакомы с его вдовой?
— Имел честь.
— Очаровательная женщина, хотя и на любителя.
Весьма деятельно способствовала союзу своего покойного мужа с родственниками.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
Всякая радость от успеха улетучилась.
Даже яркий солнечный свет, казалось, померк.
— Питерсфилд вон за тем холмом, — сказал Фрир.