Ну, каково оно, быть сэром Горацио?
— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.
Он переваривал то, что регент сказал о Джоне Уолтере, редакторе «Таймс». Все понятно.
Вероятно, его посвящение рыцари и производство в полковники морской пехоты — важная новость, чье обнародование будет иметь некий политический эффект. Отсюда и спешка.
Новость убедит маловеров, что флотские офицеры на службе британского правительство совершают великие деяния. В рыцари его посвятили из такого же политического расчета, из какого Бонапарт чуть было не расстрелял.
— Я взял на себя смелость снять вам комнату в «Золотом Кресте», — сообщил Фрир.
— Вас там ждут. Багаж ваш я уже туда отослал.
Отвезти вас?
Или прежде заглянете к Фладонгу?
Хорнблауэр хотел остаться один, мысль посетить флотскую кофейню — впервые за пять лет — ничуть его не манила, тем более что он вдруг застеснялся ленты и звезды.
Даже в гостинице было довольно мерзко: хозяин, лакеи и горничные, вставляя через слово елейно-почтительное «да, сэр Горацио», «нет, сэр Горацио», устроили из проводов его в комнату шествие со свечами, суетились вокруг, выспрашивали, чего бы он желал, когда желал он одного — чтоб его оставили в покое.
Однако покоя он не обрел даже в постели.
Решительно выбросив из головы все воспоминания этого бурного дня, он не мог отделаться от мысли, что завтра увидит леди Барбару.
Спал он плохо.
XIX
— Сэр Горацио Хорнблауэр, — объявил дворецкий, распахивая перед ним дверь.
Он не ждал увидеть леди Барбару в черном и немного оторопел — она всегда представлялась ему в голубом платье, как при последней встрече, в серовато-голубом, под цвет глаз.
Конечно же, она в трауре, ведь со смерти Лейтона не минуло и года.
Но и черное ей шло, оттеняя сливочную белизну лица.
Хорнблауэр со странной тоской вспомнил золотистый загар на этих щеках в невозвратные дни «Лидии».
— Здравствуйте, — сказала она, протягивая ему руки.
Они были гладкие, прохладные и нежные — он еще помнил их прикосновение.
— Кормилица сейчас принесет Ричарда.
Пока же позвольте сердечно поздравить вас с вашим успехом.
— Спасибо, — Я исключительно удачлив, мэм. — сказал Хорнблауэр.
— Удачлив, как правило, тот, — сказала леди Барбара, — кто верно оценивает случай.
Пытаясь переварить услышанное, Хорнблауэр неловко смотрел на нее.
Он позабыл, как она божественно-величава, как уверена в себе и неизменно добра, забыл, что рядом с ней чувствуешь себя неотесанным мальчишкой.
Что ей его рыцарство — ей, дочери графа, сестре маркиза и виконта, который не сегодня-завтра станет герцогом.
Он вдруг понял, что не знает, куда девать руки.
От замешательства его спасло появление кормилицы, дородной, розовощекой, в чепце с лентами и с ребенком на руках.
Она сделала книксен.
— Привет, сын, — сказал Хорнблауэр ласково.
Волосиков под чепчиком, похоже, еще совсем не наросло, но на отца глядели два пронзительных карих глаза; нос, подбородок и лоб по-младенчески неопределенные, но глаза — глаза, безусловно, его.
— Привет, малыш, — ласково повторил Хорнблауэр.
Он не знал, что в словах его сквозит нежность.
Он обращался к Ричарду, как прежде обращался к маленьким Горацио и Марии.
Он протянул к ребенку руки.
— Иди к отцу, — сказал он.
Ричард не возражал.
Хорнблауэр никак не думал, что этот комочек окажется таким крошечным и невесомым — он помнил своих детей уже постарше. Однако ощущение быстро прошло.
— Ну, малыш, ну, — сказал Хорнблауэр.
Ричард выворачивался, тянулся ручонкой к сияющему золотому эполету.
— Красиво? — спросил Хорнблауэр.
— Па! — сказал Ричард, трогая золотой шнур.
— Настоящий мужчина! — сказал Хорнблауэр.
Он не забыл, как играть с маленькими детьми.
Ричард радостно гукал у него в руках, ангельски улыбался, брыкался крошечными, скрытыми под платьицем ножками.
Добрый старый прием — наклонить голову и притвориться, будто сейчас укусит Ричарда в живот — не подвел и на этот раз.
Ричард самозабвенно булькал и махал ручонками.