Поединок
I
Вечерние занятия в шестой роте приходили к концу, и младшие офицеры все чаще и нетерпеливее посматривали на часы.
Изучался практически устав гарнизонной службы.
По всему плацу солдаты стояли вразброс: около тополей, окаймлявших шоссе, около гимнастических машин, возле дверей ротной школы, у прицельных станков.
Все это были воображаемые посты, как, например, пост у порохового погреба, у знамени, в караульном доме, у денежного ящика.
Между ними ходили разводящие и ставили часовых; производилась смена караулов; унтер-офицеры проверяли посты и испытывали познания своих солдат, стараясь то хитростью выманить у часового его винтовку, то заставить его сойти с места, то всучить ему на сохранение какую-нибудь вещь, большею частью собственную фуражку.
Старослуживые, тверже знавшие эту игрушечную казуистику, отвечали в таких случаях преувеличенно суровым тоном:
«Отходи! Не имею полного права никому отдавать ружье, кроме как получу приказание от самого государя императора».
Но молодые путались. Они еще не умели отделить шутки, примера от настоящих требований службы и впадали то в одну, то в другую крайность.
— Хлебников! Дьявол косорукой! — кричал маленький, круглый и шустрый ефрейтор Шаповаленко, и в голосе его слышалось начальственное страдание.
— Я ж тебя учил-учил, дурня!
Ты же чье сейчас приказанье сполнил? Арестованного?
А, чтоб тебя!..
Отвечай, для чего ты поставлен на пост?
В третьем взводе произошло серьезное замешательство.
Молодой солдат Мухамеджинов, татарин, едва понимавший и говоривший по-русски, окончательно был сбит с толку подвохами своего начальства — и настоящего и воображаемого.
Он вдруг рассвирепел, взял ружье на руку и на все убеждения и приказания отвечал одним решительным словом: — З-заколу!
— Да постой… да дурак ты… — уговаривал его унтер-офицер Бобылев.
— Ведь я кто? Я же твой караульный начальник, стало быть…
— Заколу! — кричал татарин испуганно и злобно и с глазами, налившимися кровью, нервно совал штыком во всякого, кто к нему приближался.
Вокруг него собралась кучка солдат, обрадовавшихся смешному приключению и минутному роздыху в надоевшем ученье.
Ротный командир, капитан Слива, пошел разбирать дело.
Пока он плелся вялой походкой, сгорбившись и волоча ноги, на другой конец плаца, младшие офицеры сошлись вместе поболтать и покурить.
Их было трое: поручик Веткин — лысый, усатый человек лет тридцати трех, весельчак, говорун, певун и пьяница, подпоручик Ромашов, служивший всего второй год в полку, и подпрапорщик Лбов, живой стройный мальчишка с лукаво-ласково-глупыми глазами и с вечной улыбкой на толстых наивных губах, — весь точно начиненный старыми офицерскими анекдотами.
— Свинство, — сказал Веткин, взглянув на свои мельхиоровые часы и сердито щелкнув крышкой.
— Какого черта он держит до сих пор роту? Эфиоп!
— А вы бы ему это объяснили, Павел Павлыч, — посоветовал с хитрым лицом Лбов.
— Черта с два.
Подите, объясняйте сами.
Главное — что? Главное — ведь это все напрасно. Всегда они перед смотрами горячку порют. И всегда переборщат.
Задергают солдата, замучат, затуркают, а на смотру он будет стоять, как пень.
Знаете известный случай, как два ротных командира поспорили, чей солдат больше съест хлеба?
Выбрали они оба жесточайших обжор. Пари было большое — что-то около ста рублей. Вот один солдат съел семь фунтов и отвалился, больше не может. Ротный сейчас на фельдфебеля: «Ты что же, такой, разэтакий, подвел меня?»
А фельдфебель только глазами лупает:
«Так что не могу знать, вашескородие, что с ним случилось.
Утром делали репетицию — восемь фунтов стрескал в один присест…» Так вот и наши… Репетят без толку, а на смотру сядут в калошу.
— Вчера… — Лбов вдруг прыснул от смеха. — Вчера, уж во всех ротах кончили занятия, я иду на квартиру, часов уже восемь, пожалуй, темно совсем.
Смотрю, в одиннадцатой роте сигналы учат.
Хором. «На-ве-ди, до гру-ди, по-па-ди!»
Я спрашиваю поручика Андрусевича: «Почему это у вас до сих пор идет такая музыка?»
А он говорит:
«Это мы, вроде собак, на луну воем».
— Все надоело, Кука! — сказал Веткин и зевнул.
— Постойте-ка, кто это едет верхом?
Кажется, Бек?
— Да. Бек-Агамалов, — решил зоркий Лбов.
— Как красиво сидит.
— Очень красиво, — согласился Ромашов.
— По-моему, он лучше всякого кавалериста ездит.