Но от мокрых и липких заборов, вдоль которых все время держался Ромашов, от сырой коры тополей, от дорожной грязи пахло чем-то весенним, крепким, счастливым, чем-то бессознательно и весело раздражающим.
Даже сильный ветер, стремительно носившийся по улицам, дул по-весеннему неровно, прерывисто, точно вздрагивая, путаясь и шаля.
Перед домом, который занимали Николаевы, подпоручик остановился, охваченный минутной слабостью и колебанием.
Маленькие окна были закрыты плотными коричневыми занавесками, но за ними чувствовался ровный, яркий свет.
В одном месте портьера загнулась, образовав длинную, узкую щель.
Ромашов припал головой к стеклу, волнуясь и стараясь дышать как можно тише, точно его могли услышать в комнате.
Он увидел лицо и плечи Александры Петровны, сидевшей глубоко и немного сгорбившись на знакомом диване из зеленого рипса.
По этой позе и по легким движениям тела, по опущенной низко голове видно было, что она занята рукодельем.
Вот она внезапно выпрямилась, подняла голову кверху и глубоко передохнула… Губы ее шевелятся…
«Что она говорит? — думал Ромашов.
— Вот улыбнулась.
Как это странно — глядеть сквозь окно на говорящего человека и не слышать его!»
Улыбка внезапно сошла с лица Александры Петровны, лоб нахмурился. Опять быстро, с настойчивым выражением зашевелились губы, и вдруг опять улыбка — шаловливая и насмешливая. Вот покачала головой медленно и отрицательно.
«Может быть, это про меня?» — робко подумал Ромашов. Чем-то тихим, чистым, беспечно-спокойным веяло на него от этой молодой женщины, которую он рассматривал теперь, точно нарисованную на какой-то живой, милой давно знакомой картине.
«Шурочка!» — прошептал Ромашов нежно.
Александра Петровна неожиданно подняла лицо от работы и быстро, с тревожным выражением повернула его к окну.
Ромашову показалось, что она смотрит прямо ему в глаза.
У него от испуга сжалось и похолодело сердце, и он поспешно отпрянул за выступ стены.
На одну минуту ему стало совестно. Он уже почти готов был вернуться домой, но преодолел себя и через калитку прошел в кухню.
В то время как денщик Николаевых снимал с него грязные калоши и очищал ему кухонной тряпкой сапоги, а он протирал платком запотевшие в тепле очки, поднося их вплотную к близоруким глазам, из гостиной послышался звонкий голос Александры Петровны:
— Степан, это приказ принесли?
«Это она нарочно! — подумал, точно казня себя, подпоручик.
— Знает ведь, что я всегда в такое время прихожу».
— Нет, это я, Александра Петровна! — крикнул он в дверь фальшивым голосом.
— А! Ромочка!
Ну, входите, входите.
Чего вы там застряли?
Володя, это Ромашов пришел.
Ромашов вошел, смущенно и неловко сгорбившись и без нужды потирая руки.
— Воображаю, как я вам надоел, Александра Петровна.
Он сказал это, думая, что у него выйдет весело и развязно, но вышло неловко и, как ему тотчас же показалось, страшно неестественно.
— Опять за глупости! — воскликнула Александра Петровна.
— Садитесь, будем чай пить.
Глядя ему в глаза внимательно и ясно, она, по обыкновению энергично пожала своей маленькой, теплой и мягкой рукой его холодную руку.
Николаев сидел спиной к ним, у стола, заваленного книгами атласами и чертежами.
Он в этом году должен был держать экзамен в академию генерального штаба и весь год упорно, без отдыха готовился к нему. Это был уже третий экзамен, так как два года подряд он проваливался.
Не оборачиваясь назад, глядя в раскрытую перед ним книгу, Николаев протянул Ромашову руку через плечо и сказал спокойным, густым голосом:
— Здравствуйте, Юрий Алексеич.
Новостей нет?
Шурочка! Дай ему чаю.
Уж простите меня, я занят.
«Конечно, я напрасно пришел, — опять с отчаянием подумал Ромашов. — О, я дурак!»
— Нет, какие же новости… Центавр разнес в собрании подполковника Леха.
Тот был совсем пьян, говорят.
Везде в ротах требует рубку чучел… Епифана закатал под арест.
— Да? — рассеянно переспросил Николаев.
— Скажите пожалуйста.
— Мне тоже влетело — на четверо суток… Одним словом; новости старые.
Ромашову казалось, что голос у него какой-то чужой и такой сдавленный, точно в горле что-то застряло.
«Каким я, должно быть, кажусь жалким!» — подумал он, но тотчас же успокоил себя тем обычным приемом, к которому часто прибегают застенчивые люди: