«Ведь это всегда, когда конфузишься, то думаешь, что все это видят, а на самом деле только тебе это заметно, а другим вовсе нет».
Он сел на кресло рядом с Шурочкой, которая, быстро мелькая крючком, вязала какое-то кружево.
Она никогда не сидела без дела, и все скатерти, салфеточки, абажуры и занавески в доме были связаны ее руками.
Ромашов осторожно взял пальцами нитку, шедшую от клубка к ее руке, и спросил:
— Как называется это вязанье?
— Гипюр.
Вы в десятый раз спрашиваете.
Шурочка вдруг быстро, внимательно взглянула на подпоручика и так же быстро опустила глаза на вязанье. Но сейчас же опять подняла их и засмеялась.
— Да вы ничего, Юрий Алексеич… вы посидите и оправьтесь немного. «Оправьсь!» — как у вас командуют.
Ромашов вздохнул и покосился на могучую шею Николаева, резко белевшую над воротником серой тужурки.
— Счастливец Владимир Ефимыч, — сказал он.
— Вот летом в Петербург поедет… в академию поступит.
— Ну, это еще надо посмотреть! — задорно, по адресу мужа, воскликнула Шурочка.
— Два раза с позором возвращались в полк.
Теперь уж в последний.
Николаев обернулся назад. Его воинственное и доброе лицо с пушистыми усами покраснело, а большие, темные, воловьи глаза сердито блеснули.
— Не болтай глупостей, Шурочка!
Я сказал: выдержу — и выдержу.
— Он крепко стукнул ребром ладони по столу.
— Ты только сидишь и каркаешь.
Я сказал!..
— Я сказал! — передразнила его жена и тоже, как и он, ударила маленькой смуглой ладонью по колену.
— А ты вот лучше скажи-ка мне, каким условиям должен удовлетворять боевой порядок части?
Вы знаете, — бойко и лукаво засмеялась она глазами Ромашову, — я ведь лучше его тактику знаю.
Ну-ка, ты, Володя, офицер генерального штаба, — каким условиям?
— Глупости, Шурочка, отстань, — недовольно буркнул Николаев.
Но вдруг он вместе со стулом повернулся к жене, и в его широко раскрывшихся красивых и глуповатых глазах показалось растерянное недоумение, почти испуг.
— Постой, девочка, а ведь я и в самом деле не все помню.
Боевой порядок?
Боевой порядок должен быть так построен, чтобы он как можно меньше терял от огня, потом, чтобы было удобно командовать… Потом… постой…
— За постой деньги платят, — торжествующе перебила Шурочка.
И она заговорила скороговоркой, точно первая ученица, опустив веки и покачиваясь:
— Боевой порядок должен удовлетворять следующим условиям: поворотливости, подвижности, гибкости, удобству командования, приспособляемости к местности; он должен возможно меньше терпеть от огня, легко свертываться и развертываться и быстро переходить в походный порядок… Все!..
Она открыла глаза, с трудом перевела дух и, обратив смеющееся, подвижное лицо к Ромашову, спросила:
— Хорошо?
— Черт, какая память! — завистливо, но с восхищением произнес Николаев, углубляясь в свои тетрадки.
— Мы ведь все вместе, — пояснила Шурочка.
— Я бы хоть сейчас выдержала экзамен.
Самое главное, — она ударила по воздуху вязальным крючком, — самое главное — система.
Наша система — это мое изобретение, моя гордость.
Ежедневно мы проходим кусок из математики, кусок из военных наук — вот артиллерия мне, правда, не дается: все какие-то противные формулы, особенно в баллистике, — потом кусочек из уставов.
Затем через день оба языка и через день география с историей.
— А русский? — спросил Ромашов из вежливости.
— Русский?
Это — пустое. Правописание по Гроту мы уже одолели. А сочинения ведь известно какие. Одни и те же каждый год. «Para pacem, para bellum».[2 - «Если хочешь мира, готовься к войне» (лат.)] «Характеристика Онегина в связи с его эпохой»…
И вдруг, вся оживившись, отнимая из рук подпоручика нитку как бы для того, чтобы его ничто не развлекало, она страстно заговорила о том, что составляло весь интерес, всю главную суть ее теперешней жизни.
— Я не могу, не могу здесь оставаться, Ромочка! Поймите меня!
Остаться здесь — это значит опуститься, стать полковой дамой, ходить на ваши дикие вечера, сплетничать, интриговать и злиться по поводу разных суточных и прогонных… каких-то грошей!.. бррр… устраивать поочередно с приятельницами эти пошлые «балки», играть в винт… Вот, вы говорите, у нас уютно.
Да посмотрите же, ради бога, на это мещанское благополучие!
Эти филе и гипюрчики — я их сама связала, это платье, которое я сама переделывала, этот омерзительный мохнатенький ковер из кусочков… все это гадость, гадость!