А что?
— Назанский дома?
— Дома, дома. Куда же ему идти?
Ах, господи, — борода Зегржта затряслась в форточке, — морочит мне голову ваш Назанский.
Второй месяц посылаю ему обеды, а он все только обещает заплатить.
Когда он переезжал, я его убедительно просил, во избежание недоразумений…
— Да, да, да… это… в самом деле… — перебил рассеянно Ромашов. — А, скажите, каков он?
Можно его видеть?
— Думаю, можно… Ходит все по комнате.
— Зегржт на секунду прислушался.
— Вот и теперь ходит.
Вы понимаете, я ему ясно говорил: во избежание недоразумений условимся, чтобы плата…
— Извините, Адам Иванович, я сейчас, — прервал его Ромашов. — Если позволите, я зайду в другой раз.
Очень спешное дело… Он прошел дальше и завернул за угол. В глубине палисадника, у Назанского горел огонь. Одно из окон было раскрыто настежь.
Сам Назанский, без сюртука, в нижней рубашке, расстегнутой у ворота, ходи-л взад и вперед быстрыми шагами по комнате; его белая фигура и золотоволосая голова то мелькали в просветах окон, то скрывались за простенками.
Ромашов перелез через забор палисадника и окликнул его.
— Кто это? — спокойно, точно он ожидал оклика, спросил Назанский, высунувшись наружу через подоконник.
— А, это вы, Георгий Алексеич?
Подождите: через двери вам будет далеко и темно. Лезьте в окно.
Давайте вашу руку.
Комната у Назанского была еще беднее, чем у Ромашова.
Вдоль стены у окна стояла узенькая, низкая, вся вогнувшаяся дугой кровать, такая тощая, точно на ее железках лежало всего одно только розовое пикейное одеяло; у другой стены — простой некрашеный стол и две грубых табуретки.
В одном из углов комнаты был плотно пригнан, на манер кивота, узенький деревянный поставец.
В ногах кровати помещался кожаный рыжий чемодан, весь облепленный железнодорожными бумажками.
Кроме этих предметов, не считая лампы на столе, в комнате не было больше ни одной вещи.
— Здравствуйте, мой дорогой, — сказал Назанский, крепко пожимая и встряхивая руку Ромашова и глядя ему прямо в глаза задумчивыми, прекрасными голубыми глазами.
— Садитесь-ка вот здесь, на кровать.
Вы слышали, что я подал рапорт о болезни?
— Да. Мне сейчас об этом говорил Николаев.
Опять Ромашову вспомнились ужасные слова денщика Степана, и лицо его страдальчески сморщилось.
— А! Вы были у Николаевых? — вдруг с живостью и с видимым интересом спросил Назанский.
— Вы часто бываете у них?
Какой-то смутный инстинкт осторожности, вызванный необычным тоном этого вопроса, заставил Ромашова солгать, и он ответил небрежно:
— Нет, совсем не часто.
Так, случайно зашел.
Назанский, ходивший взад и вперед по комнате, остановился около поставца и отворил его.
Там на полке стоял графин с водкой и лежало яблоко, разрезанное аккуратными, тонкими ломтями.
Стоя спиной к гостю, он торопливо налил себе рюмку и выпил.
Ромашов видел, как конвульсивно содрогнулась его спина под тонкой полотняной рубашкой.
— Не хотите ли? — предложил Назанский, указывая на поставец.
— Закуска небогатая, но, если голодны, можно соорудить яичницу.
Можно воздействовать на Адама, ветхого человека.
— Спасибо.
Я потом.
Назанский прошелся по комнате, засунув руки в карманы.
Сделав два конца, он заговорил, точно продолжая только что прерванную беседу:
— Да. Так вот я все хожу и все думаю.
И, знаете, Ромашов, я счастлив.
В полку завтра все скажут, что у меня запой.
А что ж, это, пожалуй, и верно, только это не совсем так.