О-о-о! Заплясала.
Кокетничает Бек.
По шоссе медленно ехал верхом офицер в белых перчатках и в адъютантском мундире.
Под ним была высокая длинная лошадь золотистой масти с коротким, по-английски, хвостом.
Она горячилась, нетерпеливо мотала крутой, собранной мундштуком шеей и часто перебирала тонкими ногами.
— Павел Павлыч, это правда, что он природный черкес? — спросил Ромашов у Веткина.
— Я думаю, правда.
Иногда действительно армяшки выдают себя за черкесов и за лезгин, но Бек вообще, кажется, не врет.
Да вы посмотрите, каков он на лошади!
— Подожди, я ему крикну, — сказал Лбов.
Он приложил руки ко рту и закричал сдавленным голосом, так, чтобы не слышал ротный командир:
— Поручик Агамалов! Бек!
Офицер, ехавший верхом, натянул поводья, остановился на секунду и обернулся вправо.
Потом, повернув лошадь в эту сторону и слегка согнувшись в седле, он заставил ее упругим движением перепрыгнуть через канаву и сдержанным галопом поскакал к офицерам.
Он был меньше среднего роста, сухой, жилистый, очень сильный.
Лицо его, с покатым назад лбом, топким горбатым носом и решительными, крепкими губами, было мужественно и красиво в еще до сих пор не утратило характерной восточной бледности — одновременно смуглой и матовой.
— Здравствуй, Бек, — сказал Веткин.
— Ты перед кем там выфинчивал? Дэвыцы?
Бек-Агамалов пожимал руки офицерам, низко и небрежно склоняясь с седла.
Он улыбнулся, и казалось, что его белые стиснутые зубы бросили отраженный свет на весь низ его лица и на маленькие черные, холеные усы…
— Ходили там две хорошенькие жидовочки. Да мне что?
Я нуль внимания.
— Знаем мы, как вы плохо в шашки играете! — мотнул головой Веткин.
— Послушайте, господа, — заговорил Лбов и опять заранее засмеялся. — Вы знаете, что сказал генерал Дохтуров о пехотных адъютантах?
Это к тебе, Бек, относится.
Что они самые отчаянные наездники во всем мире…
— Не ври, фендрик! — сказал Бек-Агамалов. Он толкнул лошадь шенкелями и сделал вид, что хочет наехать на подпрапорщика.
— Ей-богу же!
У всех у них, говорит, не лошади, а какие-то гитары, шкапы — с запалом, хромые, кривоглазые, опоенные. А дашь ему приказание — знай себе жарит, куда попало, во весь карьер. Забор — так забор, овраг — так овраг. Через кусты валяет. Поводья упустил, стремена растерял, шапка к черту! Лихие ездоки!
— Что слышно нового, Бек? — спросил Веткин.
— Что нового?
Ничего нового.
Сейчас, вот только что, застал полковой командир в собрании подполковника Леха. Разорался на него так, что на соборной площади было слышно.
А Лех пьян, как змий, не может папу-маму выговорить. Стоит на месте и качается, руки за спину заложил.
А Шульгович как рявкнет на него:
«Когда разговариваете с полковым командиром, извольте руки на заднице не держать!»
И прислуга здесь же была.
— Крепко завинчено! — сказал Веткин с усмешкой — не то иронической, не то поощрительной.
— В четвертой роте он вчера, говорят, кричал:
«Что вы мне устав в нос тычете?
Я — для вас устав, и никаких больше разговоров!
Я здесь царь и бог!»
Лбов вдруг опять засмеялся своим мыслям.
— А вот еще, господа, был случай с адъютантом в N-ском полку…
— Заткнитесь, Лбов, — серьезно заметил ему Веткин.
— Эко вас прорвало сегодня.
— Есть и еще новость, — продолжал Бек-Агамалов; Он снова повернул лошадь передом ко Лбову и, шутя, стал наезжать на него. Лошадь мотала головой и фыркала, разбрасывая вокруг себя пену.
— Есть и еще новость. Командир во всех ротах требует от офицеров рубку чучел.
В девятой роте такого холоду нагнал, что ужас.
Епифанова закатал под арест за то, что шашка оказалась не отточена… Чего ты трусишь, фендрик! — крикнул вдруг Бек-Агамалов на подпрапорщика.