— Зарубите это на своем красном, пьяном носу.Хорошо-с.
В последний раз.
Но пом-ни-те, это в последний раз.
Слышите?
Если до меня еще раз дойдут слухи, что вы пьянствуете… Что? Ладно ладно, знаю я ваши обещания. Роту мне чтоб подготовили к смотру. Не рота, а б…..!
Через неделю приеду сам и посмотрю… Ну, а затем вот вам мой совет-с: первым делом очиститесь вы с солдатскими деньгами и с отчетностью.
Слышите?
Это чтобы завтра же было сделано.
Что?
А мне что за дело?.
Хоть родите… Затем, капитан, я вас не держу.
Имею честь кланяться.
Кто-то нерешительно завозился в кабинете и на цыпочках, скрипя сапогами, пошел к выходу. Но его сейчас же остановил голос командира, ставший вдруг чересчур суровым, чтобы не быть поддельным:
— Постой-ка, поди сюда, чертова перечница… Небось побежишь к жидишкам? А? Векселя писать?
Эх ты, дура, дура, дурья ты голова… Ну, уж на тебе, дьявол тебе в печень.
Одна, две… раз, две, три, четыре… Триста.
Больше не могу.
Отдашь, когда сможешь.
Фу, черт, что за гадость вы делаете, капитан! — заорал полковник, возвышая голос по восходящей гамме.
— Не смейте никогда этого делать! Это низость!.. Однако марш, марш, марш!
К черту-с, к черту-с. Мое почте ни е-с!..
В переднюю вышел, весь красный, с каплями на носу и на висках и с перевернутым, смущенным лицом, маленький капитан Световидов.
Правая рука была у него в кармане и судорожно хрустела новенькими бумажками.
Увидев Ромашова, он засеменил ногами, шутовски-неестественно захихикал и крепко вцепился своей влажной, горячей, трясущейся рукой в руку подпоручика.
Глаза у него напряженно и конфузливо бегали и в то же время точно щупали Ромашова: слыхал он или нет?
— Лют! Аки тигра! — развязно и приниженно зашептал он, кивая по направлению кабинета. — Но ничего!
— Световидов быстро и нервно перекрестился два раза.
— Ничего. Слава тебе, господи, слава тебе, господи!
— Бон-да-рен-ко! — крикнул из-за стены полковой командир, и звук его огромного голоса сразу наполнил все закоулки дома и, казалось, заколебал тонкие перегородки передней. Он никогда не употреблял в дело звонка, полагаясь на свое необыкновенное горло.
— Бондаренко! Кто там есть еще?
Проси.
— Аки скимен![4 - Как лев! (церков. — слав.).] — шепнул Световидов с кривой улыбкой.
— Прощайте, поручик.
Желаю вам легкого пару.
Из дверей выюркнул денщик — типичный командирский денщик, с благообразно-наглым лицом, с масленым пробором сбоку головы, в белых нитяных перчатках.
Он сказал почтительным тоном, но в то же время дерзко, даже чуть-чуть прищурившись, глядя прямо в глаза подпоручику:
— Их высокоблагородие просят ваше благородие.
Он отворил дверь в кабинет, стоя боком, и сам попятился назад, давая дорогу.
Ромашов вошел.
Полковник Шульгович сидел за столом, в левом углу от входа.
Он был в серой тужурке, из-под которой виднелось великолепное блестящее белье.
Мясистые красные руки лежали на ручках деревянного кресла.
Огромное старческое лицо с седой короткой щеткой волос на голове и с седой бородой клином было сурово и холодно.
Бесцветные светлые глаза глядели враждебно. На поклон подпоручика он коротко кивнул головой.
Ромашов вдруг заметил у него в ухе серебряную серьгу в виде полумесяца с крестом и подумал:
«А ведь я этой серьги раньше не видал».
— Нехорошо-с, — начал командир рычащим басом, раздавшимся точно из глубины его живота, и сделал длинную паузу.
— Стыдно-с! — продолжал он, повышая голос.
— Служите без году неделю, а начинаете хвостом крутить.
Имею многие основания быть вами недовольным.