— Привыкай.
Сам ведь будешь когда-нибудь адъютантом.
Будешь сидеть на лошади, как жареный воробей на блюде.
— Ну ты, азиат!..
Убирайся со своим одром дохлым, — отмахивался Лбов от лошадиной морды.
— Ты слыхал, Бек, как в N-ском полку один адъютант купил лошадь из цирка?
Выехал на ней на смотр, а она вдруг перед самим командующим войсками начала испанским шагом парадировать.
Знаешь, так: ноги вверх и этак с боку на бок.
Врезался, наконец, в головную роту — суматоха, крик, безобразие.
А лошадь — никакого внимания, знай себе испанским шагом разделывает.
Так Драгомиров сделал рупор — вот так вот — и кричит: «Поручи-ик, тем же аллюром на гауптвахту, на двадцать один день, ма-арш!..»
— Э, пустяки, — сморщился Веткин.
— Слушай, Век, ты нам с этой рубкой действительно сюрприз преподнес.
Это значит что же? Совсем свободного времени не останется?
Вот и нам вчера эту уроду принесли.
Он показал на середину плаца, где стояло сделанное из сырой глины чучело, представлявшее некоторое подобие человеческой фигуры, только без рук и без ног.
— Что же вы?
Рубили? — спросил с любопытством Бек-Агамалов.
— Ромашов, вы не пробовали?
— Нет еще.
— Тоже! Стану я ерундой заниматься, — заворчал Веткин.
— Когда это у меня время, чтобы рубить?
С девяти утра до шести вечера только и знаешь, что торчишь здесь. Едва успеешь пожрать и водки выпить.
Я им, слава богу, не мальчик дался…
— Чудак.
Да ведь надо же офицеру уметь владеть шашкой.
— Зачем это, спрашивается?
На войне? При теперешнем огнестрельном оружии тебя и на сто шагов не подпустят.
На кой мне черт твоя шашка?
Я не кавалерист.
А понадобится, я уж лучше возьму ружье да прикладом — бац-бац по башкам.
Это вернее.
— Ну, хорошо, а в мирное время? Мало ли сколько может быть случаев. Бунт, возмущение там или что… — Так что же? При чем же здесь опять-таки шашка? Не буду же я заниматься черной работой, сечь людям головы.
Ро-ота, пли! — и дело в шляпе…
Бек-Агамалов сделал недовольное лицо.
— Э, ты все глупишь, Павел Павлыч.
Нет, ты отвечай серьезно. Вот идешь ты где-нибудь на гулянье или в театре, или, положим, тебя в ресторане оскорбил какой-нибудь шпак… возьмем крайность — даст тебе какой-нибудь штатский пощечину.
Ты что же будешь делать?
Веткин поднял кверху плечи и презрительно поджал губы.
— Н-ну! Во-первых, меня никакой шпак не ударит, потому что бьют только того, кто боится, что его побьют. А во-вторых… ну, что же я сделаю? Бацну в него из револьвера.
— А если револьвер дома остался? — спросил Лбов.
— Ну, черт… ну, съезжу за ним… Вот глупости.
Был же случай, что оскорбили одного корнета в кафешантане.
И он съездил домой на извозчике, привез револьвер и ухлопал двух каких-то рябчиков. И все!..
Бек-Агамалов с досадой покачал головой.
— Знаю. Слышал. Однако суд признал, что он действовал с заранее обдуманным намерением, и приговорил его.
Что же тут хорошего?
Нет, уж я, если бы меня кто оскорбил или ударил…
Он не договорил, но так крепко сжал в кулак свою маленькую руку, державшую поводья, что она задрожала.
Лбов вдруг затрясся от смеха и прыснул.