Пристально и бесцеремонно разглядывая Ромашова снизу вверх, через верх очков, она протянула ему и ткнула прямо в губы свою крошечную, темную, всю сморщенную руку, похожую на кусочек мощей.
Затем обратилась к полковнику и спросила таким тоном, как будто бы, кроме их двоих, в столовой никого не было:
— Это кто же такой?
Не помню что-то.
Шульгович сложил ладони рук в трубу около рта и закричал старушке в самое ухо:
— Подпоручик Ромашов, мамаша.
Прекрасный офицер… фронтовик и молодчинище… из кадетского корпуса… Ах, да! — спохватился он вдруг. — Ведь вы, подпоручик, кажется, наш, пензенский?
— Точно так, господин полковник, пензенский.
— Ну да, ну да… Я теперь вспомнил.
Ведь мы же земляки с вами. Наровчатского уезда, кажется?
— Точно так. Наровчатского.
— Ну да… Как же это я забыл? Наровчат, одни колышки торчат. А мы — инсарские.
Мамаша! — опять затрубил он матери на ухо, — подпоручик Ромашов — наш, пензенский!.. Из Наровчата!.. Земляк!..
— А-а! — Старушка многозначительно повела бровями.
— Так, так, так… То-то, я думаю… Значит, вы, выходит, сынок Сергея Петровича Шишкина?
— Мамаша! Ошиблись!
Подпоручика фамилия — Ромашов, а совсем не Шишкин!..
— Вот, вот, вот… Я и говорю… Сергей-то Петровича я не знала… Понаслышке только. А вот Петра Петровича — того даже очень часто видела.
Именья, почитай, рядом были. Очень, оч-чень приятно, молодой человек… Похвально с вашей стороны.
— Ну, пошла теперь скрипеть, старая скворечница, — сказал полковник вполголоса, с грубым добродушием.
— Садитесь, подпоручик… Поручик Федоровский! — крикнул он в дверь. — Кончайте там и идите пить водку!..
В столовую быстро вошел адъютант, который, по заведенному во многих полках обычаю, обедал всегда у командира.
Мягко и развязно позвякивая шпорами, он подошел к отдельному майоликовому столику с закуской, налил себе водки и не торопясь выпил и закусил.
Ромашов почувствовал к нему зависть и какое-то смешное, мелкое уважение.
— А вы водки? — спросил Шульгович.
— Ведь пьете?
— Нет. Благодарю покорно. Мне что-то не хочется, — ответил Ромашов сиплым голосом и прокашлялся.
— И-и пре-екрасно.
Самое лучшее.
Желаю и впредь так же.
Обед был сытный в вкусный.
Видно было, что бездетные полковник и полковница прилепились к невинной страстишке — хорошо поесть.
Подавали душистый суп из молодых кореньев и зелени, жареного леща с кашей, прекрасно откормленную домашнюю утку и спаржу.
На столе стояли три бутылки — с белым и красным вином и с мадерой, — правда, уже начатые и заткнутые серебряными фигурными пробками, но дорогие, хороших иностранных марок.
Полковник — точно недавний гнев прекрасно повлиял на его аппетит — ел с особым вкусом в так красиво, что на него приятно было смотреть.
Он все время мило и грубо шутил.
Когда подали спаржу, он, глубже засовывая за воротник тужурки ослепительно белую жесткую салфетку, сказал весело:
— Если бы я был царь, всегда бы ел спаржу!
Но раньше, за рыбой, он не утерпел и закричал на Ромашова начальническим тоном:
— Подпоручик! Извольте отложить ножик в сторону.
Рыбу и котлеты едят исключительно вилкой.
Нехорошо-с! Офицер должен уметь есть. Каждый офицер может быть приглашен к высочайшему столу.
Помните это.
Ромашов сидел за обедом неловкий, стесненный, не зная, куда девать руки, большею частью держа их под столом и заплетая в косички бахромку скатерти.
Он давно уже отвык от хорошей семейной обстановки, от приличной и комфортабельной мебели, от порядка за столом.
И все время терзала его одна и та же мысль:
«Ведь это же противно, это такая слабость и трусость с моей стороны, что я не мог, не посмел отказаться от этого унизительного обеда.
Ну вот я сейчас встану, сделаю общий поклон и уйду.
Пусть думают что хотят.
Ведь не съест же он меня? Не отнимет моей души, мыслей, сознания?