— Я вас прошу, — лепетал Ромашов.
— Постойте, вы с ней еще увидите мои когти.
Я раскрою глаза этому дураку Николаеву, которого она третий год не может пропихнуть в академию.
И куда ему поступить, когда он, дурак, не видит, что у него под носом делается.
Да и то сказать — и поклонник же у нее!..
— Мазурка женераль!
Променад! — кричал Бобетинский, проносясь вдоль залы, весь наклонившись вперед в позе летящего архангела.
Пол задрожал и ритмично заколыхался под тяжелым топотом ног, в такт мазурке зазвенели подвески у люстры, играя разноцветными огнями, и мерно заколыхались тюлевые занавеси на окнах.
— Отчего нам не расстаться миролюбиво, тихо? — кротко спросил Ромашов.
В душе он чувствовал, что эта женщина вселяет в него вместе с отвращением какую-то мелкую, гнусную, но непобедимую трусость.
— Вы меня не любите больше… Простимся же добрыми друзьями.
— А-а!
Вы мне хотите зубы заговорить?
Не беспокойтесь, мой милый, — она произнесла: «бой билый», — я не из тех, кого бросают.
Я сама бросаю, когда захочу. Но я не могу достаточно надивиться на вашу низость…
— Кончим же скорее, — нетерпеливо, глухим голосом, стиснув зубы, проговорил Ромашов.
— Антракт пять минут.
Кавалье, оккюпе во дам![19 - Кавалеры, развлекайте дам! (фр.)] — крикнул дирижер.
— Да, когда я этого захочу.
Вы подло обманывали меня.
Я пожертвовала для вас всем, отдала вам все, что может отдать честная женщина… Я не смела взглянуть в глаза моему мужу, этому идеальному, прекрасному человеку.
Для вас я забыла обязанности жены и матери.
О, зачем, зачем я не осталась верной ему! — По-ло-жим!
Ромашов не мог удержаться от улыбки.
Ее многочисленные романы со всеми молодыми офицерами, приезжавшими на службу, были прекрасно известны в полку, так же, впрочем, как и все любовные истории, происходившие между всеми семьюдесятью пятью офицерами и их женами и родственницами. Ему теперь вспомнились выражения вроде: «мой дурак», «этот презренный человек», «этот болван, который вечно торчит» и другие не менее сильные выражения, которые расточала Раиса в письмах и устно о своем муже.
— А! Вы еще имеете наглость смеяться? Хорошо же! — вспыхнула Раиса.
— Нам начинать! — спохватилась она и, взяв за руку своего кавалера, засеменила вперед, грациозно раскачивая туловище на бедрах и напряженно улыбаясь.
Когда они кончили фигуру, ее лицо опять сразу приняло сердитое выражение, «точно у разозленного насекомого», — подумал Ромашов.
— Я этого не прощу вам. Слышите ли, никогда!
Я знаю, почему вы так подло, так низко хотите уйти от меня.
Так не будет же того, что вы затеяли, не будет, не будет, не будет!
Вместо того чтобы прямо и честно сказать, что вы меня больше не любите, вы предпочитали обманывать меня и пользоваться мной как женщиной, как самкой… на всякий случай, если там не удастся.
Ха-ха-ха!..
— Ну хорошо, будем говорить начистоту, — со сдержанной яростью заговорил Ромашов.
Он все больше бледнел и кусал губы.
— Вы сами этого захотели.
Да, это правда: я не люблю вас.
— Ах, скажи-ите, как мне это обидно!
— И не любил никогда. Как и вы меня, впрочем.
Мы оба играли какую-то гадкую, лживую и грязную игру, какой-то пошлый любительский фарс.
Я прекрасно, отлично понял вас, Раиса Александровна.
Вам не нужно было ни нежности, ни любви, ни простой привязанности.
Вы слишком мелки и ничтожны для этого.
Потому что, — Ромашову вдруг вспомнились слова Назанского, — потому что любить могут только избранные, только утонченные натуры!
— Ха, это, конечно, вы — избранная натура?
Опять загремела музыка.
Ромашов с ненавистью поглядел в окно на сияющее медное жерло тромбона, который со свирепым равнодушием точно выплевывал в залу рявкающие и хрипящие звуки.
И солдат, который играл на нем, надув щеки, выпучив остекленевшие глаза и посинев от напряжения, был ему ненавистен.
— Не станем спорить.
Может, я и не стою настоящей любви, но не в этом дело.